Общероссийская общественная организация инвалидов
«Всероссийское ордена Трудового Красного Знамени общество слепых»

Общероссийская общественная
организация инвалидов
«ВСЕРОССИЙСКОЕ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ОБЩЕСТВО СЛЕПЫХ»

Кроме представленных материалов, вы сможете почитать в номере:

ЛИЧНОСТЬ

В. ГАРАНИН.Как определить степень трудолюбия?

РЕАБИЛИТАЦИЯ ПО СУЩЕСТВУ

«Город для инвалидов сложный, но мы исправляем ситуацию»

ДОМАШНИЙ КАЛЕЙДОСКОП

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Т. АЛЕКСЕЕВА.Читаем книги о войне в доступных форматах

ХРАНИТЕЛИ

А. КАМЕНЩИКОВ.Территория образования

СУДЬБЕ ВОПРЕКИ

Н. СКОЛЬЗНЕВА.Короткий путь на пьедестал

СОЦИАЛЬНОЕ ПАРТНЁРСТВО

«Урал — территория заботы о людях»

АКТИВНЫЙ ВОЗРАСТ

Все на равных!

БИБЛИОТЕЧНАЯ МОЗАИКА

Л. КУАНТАЕВА.Просто не может быть по-другому

СОЦИАЛЬНЫЙ ТУРИЗМ

В. ВАСИЛЬЕВ, Л. МАЛОФЕЕВА.В гармонии с природой

ДАВАЙТЕ ПОЗНАКОМИМСЯ!

СМЕШИНКИ

Владимир Шишлов,

 Воронежская область, село Лискинское

 

    Исповедь гаечного ключа

Я — рожковый Ключ, но не рогатый,

А порою даже накидной,

Разводным же числился когда-то,

И считаться следует со мной.

Обнимая ласково «губами»

Гайкин стан, отлично вижу сам,

Что приятно шестигранной даме

По резьбе скользить, назло болтам.

Вновь её прижму плотнее к стенке,

Как подушку, шайбу подложу,

И снимаю со знакомства пенки,

Потому что с гайками дружу.

От моей любви красотки тают,

Предлагают кофе мне и чай.

Жаль, проколы в практике бывают,

Коль резьба сорвётся невзначай.

Да, трудна у нас, ключей, работа.

Но поверьте, здесь мы ни при чём.

И желаем только лишь всего-то,

Чтобы жизнь не била нас ключом.

    Куриный бунт

В курятнике наметился разлад.

Собрался сход решать: «Кто виноват?»

Властителю, что правил много лет,

За общий грех пришлось держать ответ.

Подвёл черту задиристый Петух:

«Наш Кочет стар, он курам не пастух!»

Поверя в шквал трескучей чепухи,

Молодки свергли прежние верхи.

Избранник новый был ленив и глуп,

Ему несушки выдали отлуп.

Не стало вовсе пуха и яйца!

Курятник разорился  до конца…

Беда, когда настырный «активист»

У власти лишь за то, что голосист!

      Спасительный недуг

«Где очки?!» — Восклицал безутешно.

Можно вылететь с этим в трубу.

Их полдня проискал, чтоб, конечно,

Обнаружить пропажу на лбу.

Память с возрастом лучше не будет,

Уж  заданий проваленных воз.

Лишь обиды уже не забудет

Надоевший, как кризис, склероз.

Вот  надумал работать в субботу,

Прибежал и упёрся в замок —

Так недуг проявляет заботу,

Подавая тревожный звонок.

Мы на собственном опыте знаем:

Мозг капризен и слишком раним.

День вчерашний легко  забываем,

Ну, а в памяти  юность храним.

Очень трудно держаться достойно…

И скажу по секрету, друзья,

Если жить захотите спокойно,

То тогда без склероза нельзя

Поэзия

Владимир Шишлов,

 Воронежская область, село Лискинское

* * *

Длиннее ночь с заката до рассвета,

И озера темнее влажный лик.

А значит, вновь явилось Бабье лето.

К причудам осени безропотно привык.

Берёзка вновь невестой разодета.

Высоко в небе журавлиный крик.

«Побудь со мной!» — Прошу я Бабье лето.

К принцессе тления доверчиво привык.

Былого зноя песенка  уж спета.

Прохладой чистой полнится родник.

Свиданья щедро дарит Бабье лето,

Целуя губы мне, к кокетству я привык.

Листва шуршит, как старая газета.

Дымком костров пропитан воротник.

Любуется собою Бабье лето.

По цветомузыке я странствовать привык.

Как прежде, сердце плачет без ответа,

А в душу лунный блеск клинком проник.

Промчится слишком быстро Бабье лето —

Печаль извечная, к которой не привык.

* * *

По протоке забытой на Рубановский плёс

Тёмной  полночью скрытно чёлн успешно принёс.

Вот заветное место отыскал не спеша,

Словно прямо из детства шепоток камыша.

Вновь досуг коротая, поджидаю рассвет

С кружкой крепкого чая и дымком сигарет.

Зачирикали пташки, рыба стала играть…

Полглоточка из фляжки — на кураж, так сказать.

С наслажденьем вдыхаю неба чистую синь.

Вот в садке уж плескает первый бронзовый линь.

Торжество ритуала, вечной тайны процесс:

На рыбалке немало красоты и чудес.

У воды, замирая, я хочу сохранить

Хрупкость отчего края. Мне её не забыть.

Чтоб без слёз и печали, нежность в сердце храня,

С теплотой вспоминали все потомки меня.

* * *

Отбуянил своё, отрыбачил…

А теперь за грехи отвечай!

Кто оценит, как я почудачил?

Сколько сделал добра невзначай?

Мне уже не увидеть рассвета

И на пламя костра не взглянуть.

Догорело последнее лето,

Облаками закрыт Млечный Путь.

Ты с другим рыбаком на озёрах

Насладишься бодрящей порой.

Будешь с ним откровенничать в спорах

Под рюмашку, за пряной ухой.

Так случилось, что я не помощник,

А погода — ну как на заказ!

Осень свяжет роскошный кокошник

Для моих затуманенных глаз.

* * *

В унылой музыке дождей

Есть прелесть, слившаяся с песней,

Её услышать ты сумей —

Мир станет много интересней!

В антенне спряталась свирель,

А в дымоходе — вздох тромбона.

И петли ржавые дверей

Нам дарят стоны саксофона.

Вот дробь ударника слышна.

За ставней дождик плачет скрипкой.

Он льёт с рассвета до темна

С печально влажною улыбкой.

***

На клёнах — пряжей паутина,

Палитра красок хороша!

Свою печальную картину

Сентябрь рисует не спеша.

Не шевелясь, стоят берёзы,

И веткой ива не качнёт.

Последние сверкают грозы,

А  птицы просятся в полёт.

Промчалось лето торопливо,

Настал его прощальный час,

А день, как водится, дождливый —

Опять обиделся на нас!

Творчество наших читателей

КУСОЧКИ СЕРДЦА

Давно уже стал замечать старик, что голова у него в районе лба и переносицы побаливает, особенно перед дождём или снегом. Да и в ясную погоду никакого спасения. К глазам не притронешься. Налились, словно каменные. Снова, будто очнувшись от более чем полувекового забвения, в его воспалённом мозгу тревожно загудели колокола разорённой Лопуховской церкви. Но не громко и радостно, как при Пасхальном перезвоне — бом-бом-бом… Весело и звонко! А настороженно как-то и глухо. Настойчиво и безрадостно. Бом! Синхронно с биением его сердца. Бум! А потом гул такой… Словно каждый колокол размером в полнеба.  Жена ворчит: «Иди в больницу! Глаукомы ещё нам не хватало!» И слова-то какие знает, удивился про себя старик. Глаукома! Да сама ты — глаукома! Сказать-то просто, а когда по больницам таскаться? Картошку за нас кто копать будет? Уж так ему ехать не хотелось, так не хотелось…

И как старик не кочевряжился, жена победила. Побрился,  перед потрескавшимся зеркалом повертелся. Реденькие волосёнки на голове жениным гребешком пригладил. «Шипром» побрызгался. Надел новое исподнее, костюмчик посвежее, паспорт во внутренний карман положил и на пуговичку застегнул. Деньги, почти всю совместную заначку на чёрный день, выгреб. И если бы жена не посмотрела, так и уехал бы в город с этикеткой на кальсонах.

Целый день прогоняли старика по кабинетам. То в одну больницу пошлют, то в другую. То один бесплатный анализ, то другой, теперь уже платный, требуют. Выяснилось, что один глаз у него ещё некоторое время потерпит, если постоянно капли от глазного давления закапывать, другой нужно оперировать срочно. Уже ближе к вечеру, до поезда три часа оставалось, впору ни с чем возвращаться, оказался он в приёмном отделении стационара глазной больницы. Ложись, говорят,  дедушка, и наслаждайся жизнью. Это ему ложиться и жизнью наслаждаться? В гробу належится! Недолго ждать осталось! Им бы его заботы! Но никто в его положение входить не хочет: нет никому дела до его сильно прихварывающей в последнее время жены,  некормленных коровы и лошадёнки, борова, никого, кроме него, к себе не подпускающего. Наконец, дежурный врач, молодой, но уже сильно бородатый и наглый здоровяк, странно так, словно чего опасаясь, побегал маленькими, глубоко посаженными голубенькими глазками туда-сюда, туда-сюда и предложил сделать экстренную операцию. Выкладывай, мол, три тысячи — и дело в шляпе. Если поторопишься, ещё и на свой пригородный успеешь! Автобусная остановка прямо под окнами больницы. Это если хочется в автобусе потолкаться. А не хочется, можно и пешком. До вокзала минут сорок быстрой ходьбы. И чего докторишка опасался! Деньги у старика кровные, не ворованные. Олигарх он, что ли! Полгода с пенсии откладывал.

Надели на ноги старика какие-то полиэтиленовые мешки с резинками, правильно, бахилы, и уложили на операционный стол. Прямо в ботинках. А ещё говорят, что городские на чистоте помешаны! Что с его глазами делали, старик с перепугу не понял. Помнил только, как очень больные уколы прямо в глаз делали и ярким светом светили. Копошились, словно искали там чего.  Да и ещё доктор два раза к настежь раскрытому окну подходил, чтобы покурить. И зачем городским курить-то, в самом деле,  думал старик,  в раскрытое окно с улицы гарью и бензином прёт, не продохнуть. То ли дело у них в Лопуховке! Воздух самой, что есть, правильной консистенции и душевной приятности.

Подававшая доктору инструменты и при этом о чём-то своём вяло рассказывающая пухленькая сестричка, облачённая в бесформенные штаны, сильно смахивающие на комбинезон, который ему во время работы комбайнёром выдавали, только другого цвета и карманов поменьше, в то время, когда доктор перекуривал, пила кофе. Старик его отродясь не любил. Он дремал и даже со стола свалиться не боялся. Далеко за семьдесят ему, а спит, это уже по рассказам жены, словно дитя малое. Не всхрапнёт, лишний раз не повернётся.

Управились, как и обещал доктор, вовремя. Старик успел не только к поезду, но ещё и «Примы» купил целую авоську. В поселковый магазин её давно не завозили. Конечно же, и про жену не забыл. Купил ей новый полушалок и коробку шоколадных конфет. Пусть порадуется. Бабы, словно дети малые. Приедешь без гостинца, губы подожмёт. Про Дуську, его давнюю зазнобу, вспомнит: «Чо же это ты к Дуське-то своей не заехал? Соскучился, поди!» И далась ей эта Дуська! Лет двадцать как с мужиком своим в город уехала. Может, и в живых давно нет. Ан нет, чуть что не так, вспоминает! Однако правильно жена говорила, без приключений у него никак. Вот-вот объявят посадку, а ему больная собачонка под ноги подвернулась. Лохматенькая такая, рыженькая. Мордочка, словно у лисички. Ушки торчком. А глаза большие, умные. Лежит в скверике, скулит, бедненькая. А передняя лапка у неё, по всей видимости, перебита. И никому до её страданий дела нет.

Провожая его, доктор упаковку бинтов, вроде бы как на сдачу, дал, чтобы он, если что, глаза чистыми промокал. А какого рожна теперь с ним и его глазами сделается? Отломил старик от ближайшего куста ветку. Не то, чтобы толстую, и не то, чтобы тонкую. В общем, в самый раз. Разломил пополам и прибинтовал к сломанной собачьей лапе. Сначала хотел оставить — вдруг хозяин объявится. А потом махнул рукой — какой там хозяин! Разве в такой сутолоке найдёшь? Взял собаку с собой. Успел везде: глаза ему починили и к поезду не опоздал. И про гостинцы не забыл. Попутка до села словно его поджидала. Ужинал дома. И только тогда понял — как же он всё-таки проголодался!

Да, вот ещё что. Старик не любил собак. И была эта нелюбовь давней и, чего уж скрывать, обоюдной. Лет этак за десять до начала войны во время очередного набега на колхозную бахчу куцехвостый кобель сторожа не только оставил его без последних штанов, но и своими зубами на его тощей заднице, словно в приходном ордере, расписался. А может, и в расходном. Старик по причине своей малограмотности в таких сложностях плохо разбирался. Какая уж тут взаимная любовь после этого! Тут надо вспомнить и ещё одно обстоятельство. Во время войны дело было. Однако не любил старик на эту тему особо распространяться. Как вспомнит, так слёзы на глаза наворачиваются. Появились тогда на их участке фронта необычные хвостатые бойцы. Были, правда, и куцехвостые, как его давний клыкастый обидчик. Привязывают к собачьим спинам взрывчатку и — вперёд, под танки! А они, только что в глаза своему инструктору доверчиво заглядывающие, бегут и никакого внимания на разрывы и пули не обращают. В общем, один конец у собаки. Или от пули, или под танком, как их инструктор, в конце концов, сделал, обвязавшись гранатами и бросившись под танк, когда его питомцев фрицы поубивали… Но это война. А в размеренной гражданской жизни, как в военных (ядерных) взаимоотношениях СССР, а позднее и России,  с прочим недружественным миром, старался поддерживать с собаками стойкий паритет. Больно уж ему слово «паритет» нравилось. Некоторое время он его чуть ли не в каждый серьёзный разговор вставлял. Плохо только мужиков в Лопуховке почти не осталось. А с бабами разве про «паритеты» поговоришь? Но это так, к слову. Больно-то с его хозяйством не разговоришься. Какой только живности у них с женой в подворье не было: корова с телёнком, овцы, гуси, куры…. Когда разрешили держать лошадей, появилась приземистая и мосластая каурая лошадёнка. Когда покупал у татар, порекомендовали её как «монголку». Покупай, говорят, она хоть и маленькая, зато ест мало, а сколько не наложишь в телегу, упрёт, не сомневайся! Старик послушался и нисколько потом не жалел. Ко двору лошадёнка пришлась. Старовата, правда, но на его век хватит. А вот собак до последнего времени не было.

Подвести природный газ к Лопуховке обещали ещё в конце восьмидесятых. С помпой начавшееся строительство в скором времени сошло на нет. Дело дошло до смешного. До Филицатовки, в которой уже не осталось жителей, труб, денег и желания строить хватило. И  дальше парочку километров осилили. Жители Лопуховки даже первое время похаживали за околицу, чтобы посмотреть, как в их печи «рвётся» голубое топливо. Но не шибко здорово оно, видимо, рвалось. Через парочку-троечку лет и дивиться в Лопуховке некому стало. Кто в город к детям уехал, а кого на погост отнесли. Старик относился к разряду самых стойких. Уезжать из села категорически отказался. Своих детей им с Нинкой Господь не дал, а ехать, куда ни попадя, на старости лет не хотелось.

Свет в Лопуховке последнее время повадились дело  не в дело по нескольку раз на дню отключать. Так что горяченького чайку из электрического самовара лишний раз не попьёшь. Привёз старик со станции несколько баллонов с газом, чтобы на всю зиму с запасом хватило. Собственноручно разобрал котёл, установленный в печи в ожидании природного газа. Каменный уголь по нынешним временам не купишь. А припасённые заранее дрова быстро закончились. Еле-еле до конца зимы дотянули. Даже баню топили раз в месяц — дрова экономили. При таком раскладе и завшиветь недолго.

И как только отлютовали крещенские морозы с метелями, стал собираться в лес. Там по осени присмотрел делянку с поваленными, но не вывезенными деревьями. Заберёт несколько стволов: кому на ум придёт, что это он своевольничал?

Проснулся старик, как и всегда, затемно и долго лежал, размышляя по поводу увиденного во сне. Заходит, значит, к ним в дом почтальонша Танька. Красивая такая, молодая, справная. На дворе не май месяц, а она в лёгонькой кофточке, юбочке чуть ниже колен и туфельках на каблучках. Моднючая, боевая. Не баба, огонь. Они с женой её как увидели,  обомлели. Ты чего это, Татьяна? Тебя же лет двадцать, как на погост отнесли. Да и почту твою давно ликвидировали. А тебе всё неймётся, корреспонденции разносишь. Почтальонша во все свои припухлые щёчки с ямочками улыбается и говорит: «Да, вот, весточка у меня для вас очень уж приятная, распишитесь». А сама путёвку им из собеса показывает. Награждают, мол, вас за долгое совместное проживание путёвкой на Чёрное море. В самый большой приморский санаторий. Говорит она, а у него море перед глазами плещется. Точно такое же, как по телевизору видел. Жалко только, цветного они с Нинкой так и не купили. Тогда уж точно бы знал, какое оно на самом деле, море, в цвете и бескрайности. Пока с женой удаче радовались и предстоящую поездку планировали, почтальонша со своей корреспонденцией  куда-то подевалась, словно в воздухе растаяла. Впору испугаться. Но старик привык во всем полагаться на жену. И раз уж Нинка не проявляет никакого беспокойства по поводу давно умершей, но каким-то образом вновь объявившейся почтальонши, ему-то чего волноваться!

Однако разлёживаться некогда. Жену будить не стал. Уж больно сладко спит. Не успел освободиться от одеяла и опустить ноги на пол, собака, лежавшая под кроватью, пулей бросилась к входной двери. Умная, зараза! И какая  чистоплотная! Пока не встанут, не шелохнётся. А когда спать укладывается, подстилку сама поправляет. Словно понимает чего. После того как лапка  у неё зажила, хотел он её на улице в конуру определить. А она домой просится. Чего с неё возьмёшь — городская.

Первым делом принёс сена кормилице своей корове. Налил в бодягу воды. Видя, как она жадно принялась за питьё, подумал: «Хорошо, колодец под боком. В родник зимой не находишься. Корова у нас вроде бы как в декрете, днями отелится. Теперь за ней глаз и глаз. Как бы телёнка не проглядеть». Заглянул в стойло к лошади, которая не доела заданного с вечера сена и овса. Словно интеллигентка какая, модничает, продолжал размышлять старик, выщипывает. Каждую травиночку обнюхивает. Каждому цветочку радуется. Корова похватала, как с потравы, вечно ей мало, и порядок: лежит, пережёвывает. Вроде бы и одно слово, скотина, а жизненный уклад у каждой животины свой. Напоил и лошадь. Прямо в сарае надел хомут и седёлку. Шлею под хвост заправил. Ржаным хлебом с солью угостил. За ушком почесал. Всё у него под рукой. Во всём у него порядок. Живи и радуйся! Изба тёплая, светлая и просторная. Стены срубовые, оштукатуренные с двух сторон. Сараи добротные, полы дубовые. Потолком и через окошки не стынет. На чердаке сено хранится, а окошки подогнаны так, что комару носа не протиснуть. Утеплённые двери на покупных петлях, а не на кусках автомобильных покрышек, как у некоторых. Поэтому и скотина у него зимой не мёрзнет и не болеет. Всё сам, всё своими руками! И не то чтобы сильно, так, в лёгкую погордился. Ай, да старик! Ай, да молодец! Повезло всё-таки его Нинке. А ещё выходить за него не хотела! Росточком, видите ли, не вышел! Про то, что она его и кривоногим, кроме всего прочего, называла, вспоминать не стал. Зато сама же говорила, что  характер у него добрый и отходчивый. А какой он работящий...

И как старик не таился, жена всё равно проснулась. Любимую его кашку манную, словно дитю малому, на цельном молоке сварила. Сливочного масла набузовала так, словно оно своё, а не покупное. Свежего чаю налила. А вот намёка в виде вопрошающего взгляда не поняла и за заветной чекушкой в шкафчик не полезла. Старик про существование бутылочки отлично знал. Но чтобы без разрешения?! Никогда! За порядком в их доме наблюдает жена. И раз уж она считает, что расслабляться перед поездкой не стоит, значит, не стоит. Напоследок принёс охапку дров из сараюшки, чтобы жена лишний раз на мороз не выскакивала, свою спинку с застаревшим «прострелом» не студила.

Запряг старик лошадёнку в дровни. Собачонку кликнул — пусть побегает, за мышами погоняется, порадуется — и отправился в лес. Сушняка там за последние годы скопилось... Возить, не перевозить. Несмотря на недавние снегопады, дорога накатана. Видно, про делянку хорошо знали и другие. Пока грузил заранее поваленные и распиленные по размеру саней деревья, запрел. Раньше угомону не знал, а теперь тяжеловато. Тем более в одиночку. В очередной раз пожалел о том, что не послушал жену и не купил у цыган бензопилу. Почти задарма ведь отдавали. И совсем не насторожило старика яростное стрекотание сороки. Подумал, что сам же её и растревожил. Бухает своим топором. На всю ивановскую слышно. Того и гляди, лесник заинтересуется. Хотя какие лесники в Лопуховском лесу! Да и стрекотала сорока не рядом с делянкой, а немного в стороне, ближе к заросшему кустарником оврагу, одним краем упиравшемуся в дорогу. Черёмухи здесь, как нигде, много. Соловьи в этом овраге гнездиться любят. И что интересно, только черёмуха весной зацветёт, только соловьи рассвистятся — жди заморозков. Укрывай огурцы с помидорами. Прогноз точнее, чем в метеоцентре. Как всё в природе взаимосвязано! Чуть потеплеет — и всё листвой покрывается. Леса зверьём кишат. Откуда чего берётся. А приморозит немного — и листвы как не бывало. И зверье по норам давно уже попряталось, продолжал размышлять старик, не обращая внимания на то, что делает это вслух. Яркое зимнее солнце не грело, как ни старалось. Приутихший, было, морозец час от часу крепчал. Весело потрескивали деревья. Шерсть и грива лошадёнки покрывалась густым инеем. Из её рта и ноздрей густо валил пар. Нужно было ехать домой. Сорока продолжала стрекотать.

Владимир Рогожкин

Окончание читайте в следующем номере.

С любовью — о волнующем

АХ, ОДЕССА

«Каштаны! Каштаны! Самые свежие! С пылу, с жару! Подходи, налетай, своё счастье не упускай! По два штуки в одни руки, третий в подарок!» — весело и нараспев кричала тётя Мира, высокая худая седовласая женщина с типичной одесской внешностью и таким же неповторимым произношением. Она ставила на середину стола огромную чашку, доверху наполненную жареными каштанами, и, наслаждаясь своей щедростью, победоносно оглядывала весь двор. Из крохотных неказистых коморок выползали их обитатели и направлялись ужинать к общему столу. До начала курортного сезона было ещё довольно далеко, поэтому число комнаток заметно превышало количество гостей, выходящих из них. Первыми, как правило, появлялись тётя Таня Поспелова из Свердловска и дядя Валера, неизвестно из каких краёв, приехавший устраиваться на флот, всегда добродушно улыбавшийся и неизменно с бутылкой вина в руках. Затем вальяжно и плавно, как и полагается москвичам, выплывали дядя Ваня, тётя Валя и их дочка Света — моя ровесница, которую тоже привезли на операцию в институт глазных болезней.

Последним выходил хозяин дома Борис Лившиц, в прошлом известный артист цирка и самый сильный человек на Земле, как писалось в ярких афишах, расклеенных повсюду во дворе и даже на стенах в туалете. Мой отец, любивший поиграть словами, с улыбкой говорил по этому поводу: «Дядя Борис не только видит весь перёд, но и зорко зрит прямо в зад». А ещё хозяин двора отличался от всех других одной удивительной чудесностью, которая мне по-мальчишески очень нравилась. Когда кто-нибудь называл его дядя Боря, он делал многозначительную паузу и говорил, выделяя  каждое слово: «Это в вашем родном колхозе все Борьки — бугаи да хряки, а я — человек, и зовут меня Борис Леонидович!» И столько в этих словах было непонятной силы и достоинства, что даже дядя Валера, почему-то так и не нашедший работу, каждый раз при встрече с трудом шевеля языком и грозя кому-то пальцем вдаль, говорил: «Я помню — ты Борис». А ещё наши любезные хозяева отличались особой житейской мудростью: на протяжении всей дорожки, ведущей  в сад, по бокам в шахматном порядке были вкопаны в землю металлические гири. Так, предположили мои родители, это своеобразное предупреждение, чтобы мы, слепые дети, в том саду чего-нибудь не затоптали, а ещё хуже не съели.

В Институт глазных болезней имени Филатова мы обычно ездили в трамвайчике. В отличие от неинтересного троллейбуса трамвай мне нравился гораздо больше, так  как он постукивал на рельсах, немного раскачивался, когда набирал скорость, заливисто звенел  перед каждой остановкой и на поворотах. Через несколько дней я уже запомнил все названия остановок на нашем маршруте и подружился со многими кондукторами. Я им всем обещал, что, когда мне вернут зрение, обязательно стану кондуктором, и просил разрешения объявлять остановки. Какое это было неподдельное счастье — стоя посреди вагона во всю свою дурную головушку и чистые лёгкие весело орать: «Улица Довженко», следующая остановка «Институт имени Филатова», дальше «Санаторий Аркадия»… Иногда я великодушно позволял объявлять остановки москвичке Свете, так как  мы уже подружились семьями и в  клинику  часто ездили вместе.

А тем временем наши дела с лечением складывались не совсем удачно. Мы уже прошли все предварительные кабинеты обследования, но для госпитализации не хватало какой-то важной справки. И теперь мою судьбу могла решить только очень большая начальница. После трёх безрезультатных дней напрасного сидения у её кабинета мама с папой пришли к выводу, что пора уже брать билеты на обратный поезд. Но тут настал четвёртый день…

В узком душном коридоре сидеть без дела и тупо ждать было совсем невыносимо. А так как там запрещалось ещё и бегать,  родители разрешили  мне давать самодеятельные концерты. В свои шесть лет я знал наизусть довольно много стихов, басен и не только детских…  А при полном отсутствии стеснения я мог ещё и петь. Вокруг собиралась вся близсидящая очередь, мне даже хлопали и говорили хвалебные слова, на которые я скромно отвечал, что если бы не мороженое, съеденное утром, то всё могло получиться гораздо лучше.

В тот день я был в особенном ударе. После рассказанного на одном дыхании пушкинского «У лукоморья дуб зелёный…»  прозвучала жалостливая баллада про Коломбину, которая умерла от несчастной любви. Третьим номером моей «незаурядной» программы значилась артиллерийская песня, которую мы с папой выучили специально для этого концерта: «Пушка полковая бьёт, не уставая. Над землёй проносится победный ураган!» Самые удивительные слова звучали в припеве: «Сады-садочки, цветы-цветочки, над землёй проносится победный ураган…».  Когда я закончил своё выступление, какая-то тётенька в белом халате (на тот момент я не видел ни тётеньки, ни халата, ни его цвета) спросила: «Мальчик, а откуда ты знаешь эту песню?» Я уже настолько привык к своему сиюминутному успеху, что по-взрослому, с достоинством произнёс фразу, как потом выяснится, поменявшую всю мою дальнейшую жизнь: «А у нас её весь Воронеж знает».

— А Воронеж — красивый город? — не унималась назойливая женщина.

— Не знаю, — признался я, — говорят, что красивый, но я не вижу…

Она немного постояла, а потом сказала: «Давайте вашу карточку. Я в сорок третьем воевала за Воронеж и была там ранена. Я всё сделаю, чтобы ваш мальчик увидел, каким прекрасным стал наш город. Идите,  оформляйтесь в приёмный покой. Я сама буду его оперировать».

Низкий поклон вам и вашей семье, Сусанна Александровна Бархаш, первая заведующая детским отделением в Институте имени В. П. Филатова. Это вы первая в мире доказали высокую эффективность пересадки роговицы у детей. Это вы вернули мне зрение!

В палате нас было трое, и всех прооперировали в один день. Когда нам сняли повязки, и мы поняли, что стали видеть, долго не знали, как себя вести. Эдик Симанишвили играл в футбол огромными яркими апельсинами, привезёнными его отцом. Коля Курбатов из Новосибирска так долго плясал на кровати, что на минуту потерял трусы. Я тоже праздновал свою мальчишескую победу. Гуляя с родителями по прибольничной территории, я делал первые неуверенные самостоятельные шаги в огромный пёстрый мир, удивляясь и радуясь  многоликим краскам, открывая его заново. Помню маму, которую я увидел впервые. Она была такая лучистая, такая солнечная, такая самая красивая, а по её щекам почему-то текли слёзы. У больничных ворот стояла блестящая белая «Волга» с серебристым оленем на капоте. Моему удивлению и восторгу не было предела! Почти час я ходил возле неё кругами, пытаясь заглянуть в кабину, трогая оленя руками… Хозяином машины оказался отец Эдика, лежавшего со мной в одной палате. Он обнял моего отца, подарил ему бутылку коньяка, а мне разрешил посидеть в кабине, покрутить руль и несколько раз нажать сигнал, но недолго, чтобы никого не напугать. Это были чуть ли не самые счастливые минуты моего детства… Помню, как докучал своим родителям вопросом: «Почему  море называется Чёрным, если оно на самом деле почти голубое?» Помню, как собирал для своих друзей из Воронежа на берегу разные по цвету и форме камешки. Помню огромный-преогромный белоснежный лайнер в порту, в котором, по моему мнению, смогла бы поселиться вся наша улица… Помню оранжевый берет  на моей подружке Свете и её улыбающееся личико с вечно задранным к небу носиком! С тех пор со Светой мы больше не виделись, но переписывались почти пятнадцать лет, пока я окончательно не стал шалопаем, а она внезапно выскочила замуж. Что поделать — красивые девочки взрослеют быстрее недогадливых мальчишек!

Когда мы вернулись в свой гостеприимный одесский дворик, навстречу вышел сам дядя Борис. Он ласково потрепал меня по голове огромной рукой и откуда-то сверху обратился к отцу: «А скажите-таки, Николай, чьи раки сегодня слаще — ваши придонские или наши морские?» И они оба расхохотались…  А от стола уже неслось такое знакомое и родное: «Каштаны! Каштаны!..»

Анатолий Кобзев