Общероссийская общественная организация инвалидов
«Всероссийское ордена Трудового Красного Знамени общество слепых»

Общероссийская общественная
организация инвалидов
«ВСЕРОССИЙСКОЕ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ОБЩЕСТВО СЛЕПЫХ»

Кроме представленных материалов, вы сможете почитать в номере:

Мы и общество

Успеха в Лондоне!

Взаимопонимание растёт

Подарок всем

Активный возраст

Сибирский форум. — Н. Зайцева, Т. Степанова

Школа жизни

Пройтись бы по школьным коридорам. — Р. Гардиев

Вот такая история. — В. Савенков

Экстрим слепых

Смельчаки бороздят Байкал

Спорт

Слепой лучник

В правлениях и местных организациях ВОС

Всё в наших руках. — Н. Гилёва

Защитникам Кавказа посвящается. — Л. Гагиева

 

Давайте познакомимся!

Домашний калейдоскоп

Пояснение к рисунку

Бородинское сражение

ПОЭЗИЯ

ПРОМОКШАЯ ОСЕНЬ

В Кемеровской областной спецбиблиотеке прошёл II Областной фестиваль поэтического творчества инвалидов по зрению Кузбасса «Пишу своим сердцем».
В тёплой, дружеской атмосфере состоялась встреча самодеятельных незрячих поэтов и любителей поэзии. Вместе собрались творческие и талантливые люди.
Председателем жюри был избран известный поэт, главный редактор журнала «Огни Кузбасса» Сергей Лаврентьевич Донбай. На фестивале звучали произведения об исторических событиях нашей Родины, стихи и песни, посвящённые родному Кузбассу. Форум показал, что у нас живут настоящие лирики. Самым почётным участником конкурса стал Спартак Дмитриевич Резниченко из Новокузнецка, ветеран Великой Отечественной войны. Много тёплых, сердечных слов в адрес местной организации ВОС г. Прокопьевска прозвучало в  стихотворных строчках Риммы Петровны Мазуренко. Всех слушателей покорили лирические осенние мотивы  Алёны Станиславовны Рулёвой. Порадовали и молодые таланты: Татьяна Немыкина, школьница из г. Полысаево, Елизавета Дресвянская, учащаяся Кемеровской школы для незрячих детей.  Артём Ильюхин, ученик Полысаевской школы-интерната, порадовал любителей поэзии исполнением своих песен о родном крае, о любимом Кузбассе.

Дипломы фестиваля заслужили: Алёна Станиславовна Рулёва из г. Юрги — I степени; Андрей Николаевич Аксёнов из Кемерово — II степени; Спартак Дмитриевич Резниченко из Новокузнецка — III степени.
                                                                      Алёна Рулёва

Мы праздновали осень вином и виноградом,

Дешёвым виноградом и дорогим вином.

Сентябрь шёл на убыль дождём и листопадом,

Беспечным листопадом, задумчивым дождём.

Я листья собирала в ненужные букеты,

А ты читал Бодлера и Блока наизусть.

И мимо проплывали плащи, зонты, пакеты,

Цветастые пакеты сквозь будничную грусть.

Мы праздновали осень…

*   *   *

Где-то спеют на пальмах кокосы,

Вызревают за морем бананы…

А у нас здесь промокшая осень

Запахнулась в седые туманы.

Где-то песни горланят матросы,

Ром дешёвый в тавернах глотая...

А у нас здесь промокшая осень

Провожает грачиные стаи.

С веток где-то едят абрикосы,

И объелись давно виноградом…

А у нас здесь промокшая осень,

И мы осени, в общем-то, рады.

День простуженный ветром уносит,

Снова дождь будет лить до рассвета…

Мы уходим в промокшую осень

В ожидании нового лета.

         Андрей Аксёнов

Сидела осень в ресторане.

Пила со льдом коктейль хмельной,

А на эстраде, весь в тумане,

Пел песни дождь, совсем седой.

Пел песни дождь, и танец страстный

Бродяга ветер танцевал.

Лист золотой и ярко-красный

Ковром эстраду устилал.

Сидела осень в ресторане,

Допив до дна коктейль хмельной,

Сказала тихо: «До свиданья!»

И в ночь ушла по мостовой.

       Спартак Резниченко

Сердце одиночество забудет,

Если даже рядом пустота.

Мне Поэзия опорой будет:

В ней всегда любовь и красота.

И она, волшебная подруга,

Поведёт меня в чудесный сад.

Не моя, признаюсь, в том заслуга,

Что сейчас я жизни больше рад.

Замечаю добрые улыбки,

Слышу в роще трели соловья,

А в душе играют тихо скрипки,

И стихи теперь — мои друзья.

*   *   *

Дождливая осень подкралась,

Цветы разбросала кругом,

Дорожки в саду постаралась

Украсить персидским ковром.

Поникли красавицы розы,

Деревья, как тени, стоят,

И капают горькие слёзы

Из туч, что над садом висят.

Опять загрустила природа,

Хандрой заразила людей.

А мне и такая погода —

Как щедрый подарок друзей.

*   *   *

Волшебное утро, неоглядная даль.

Морозная пудра, из тумана вуаль.

Как в царстве Кощея, тишина и покой,

Я стал чуть мудрее и  совсем уж седой.

Войну вспоминаю, неподвижно стою,

Почти забываю я обиду свою.

Она меня била,  стреляла и жгла,

Не раз хоронила, но убить не смогла.

Рассвет я встречаю вновь с открытой душой,

Года не считаю и не спорю с судьбой.

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

ЗДЕСЬ НАС ВОСПРИНИМАЛИ ВСЕРЬЁЗ

Так сложилось, что в школу для слепых я попал в 12 лет. Школа называлась Бийской, хотя находилась  в большом селе Соколово в 25 км от города.

До осени 1941 года школа и в самом деле находилась в Бийске, занимала просторный дом в удобном месте, а потом в город хлынули эвакуированные учреждения, спешно развёртывались госпитали и заводы. Помещений не хватало. И школу для слепых детей переселили в Соколово. Произошло это так спешно и суматошно, что школа осталась без музыкальных инструментов, без мебели и без литературы по Брайлю.

В школе я оказался в 1949 году. Потребовались месяцы, чтобы я привык к школьным распорядкам, к тому, что вокруг меня слепые ребята, а сам я для учителей и воспитателей всего лишь первоклассник, переросток с характером. Едва научившись читать, я с удивлением узнал от старших ребят, что в школе всего семь книг по Брайлю. Но ребят волновало другое. Они окончили восьмилетку. Средних школ-интернатов для слепых детей в те годы у нас в стране явно не хватало. И ребята ждали распределения не по средним школам, а по учебно-производственным мастерским Алтая. Один за другим парни и девушки уезжали кто в Барнаул, кто в Бийск, кто в Рубцовск.

В школу поступал журнал «Жизнь слепых». Не стану утверждать, что читал я его регулярно и с интересом, но всё же читал, и не редко. В журнальных публикациях рассказывалось, как ВОС организует учебно-производственные мастерские, куда трудоустраивает тысячи слепых, создаёт при УПМ общежития, красные уголки, столовые. В журнале было немало заметок об активистах ВОС и о тех, кто, преодолевая тяготы слепоты, учится в вузах и даже готовит диссертации на соискание учёной степени. Но вся эта деятельность ВОС и его активистов происходила где-то, не касаясь нашей школы.

Впрочем, у нас в те годы работали три незрячих учителя: две молодые женщины преподавали русский язык и литературу, а молодой человек учил ребят алгебре и геометрии. Какого качества знания они давали, я не знаю. Ведь они работали в 5 — 8 классах. Летом 1950 года они куда-то уехали, и ничего позитивного от их пребывания у нас в школе не осталось.

Я знал, должно быть, от старших ребят, что старенькая воспитательница Евдокия Прокопьевна Усольцева работает в нашей школе ещё с довоенной поры. Она единственная, кто переселился из Бийска в Соколово вместе со школой. Все годы она поддерживала отношения с бывшими воспитанниками, во всяком случае, не теряла их из виду. В школе не было учителя пения, и в 1951 году, наверняка стараниями Евдокии Прокопьевны, у нас появился Михаил Кузовлев, который взялся обучать учеников младших классов нотной грамоте  и правильному написанию нотных знаков по Брайлю. Кузовлев вряд ли обучался в музыкальном учебном заведении. Он был рабочим Бийской УПМ, речь его звучала попросту. Но на баяне он играл удовлетворительно, не сбиваясь.

По дорожке, проторённой, возможно, Кузовлевым, к нам в школу осенью 1951 года приехали два представителя Бийской организации ВОС. Ребят, кому было 14, собрали в актовом зале. Представители, сидя за столом на сцене, беспрерывно курили самосад и толковали собравшимся об Обществе слепых, о том, что члены ВОС — это люди с активной жизненной позицией, а маленький актовый зал наполнился тошнотворным дымом. В этом дыму собрание единогласно проголосовало за вступление всех присутствующих во Всероссийское общество слепых.

В сентябре 1952 года у нас в школе вновь появились три незрячих учителя. Учитель пения Пётр Васильевич Чанцов окончил Томское музыкальное училище. Нина Ивановна Шевцова и её муж Георгий Степанович окончили Ленинградский пединститут им. Герцена. Нина Ивановна преподавала русский язык и литературу, а Георгий Степанович — историю. По характеру, по темпераменту все трое были разными. Но все, как мне помнится, любили свои предметы и совсем неплохо знали их. А ещё они запомнились мне людьми с активной жизненной позицией. Именно при них школа стала энергично вписываться в структуру Соколово. Электричество в селе было, а в школу оно еле-еле просачивалось, не каждый даже день светились у нас лампочки. В начале осени 1952 года электричество стало поступать в полную силу. Радио в школе не было. И той же осенью во дворе установили громкоговоритель, включали его, когда это не мешало занятиям. Хлопотами незрячих учителей, я не сомневаюсь, на весенних каникулах 1953 года состоялась экскурсия школьников, разумеется, активных восовцев, в Бийскую УПМ. Включили в эту группу и меня.

Я так и не знаю, как именовалось в те годы селение Соколово: селом или рабочим посёлком. В Соколове с давних пор действовал крупный спиртзавод, а также громадное откормочное хозяйство. О значительности объёмов производства этих предприятий я сужу хотя бы по тому, что ещё в тридцатые годы к Соколову, прямо к цехам спиртзавода, подвели железнодорожную ветку. От завода до нашей школы было, пожалуй, не меньше километра. Шум работающих агрегатов до нас не доносился. Но зато частенько над всем селом распространялся густой и, помнится, какой-то сытный запах барды — продукта, из которого методом возгонки получается спирт. А иногда, бывало, и школьники, втягивая носом вдруг поплывший над Соколовом запах, мечтательно произносили:

— Спиртик! Вот он, родименький! Потёк ручейками, флягами, цистернами.

Такие ребята были в школе во все годы моей соколовской учёбы. В жизни каждого из них случались промыслы на базарах, на вокзалах, попрошайничество в вагонах. В школе эти ребята скучали и срывались в бега, в те самые промыслы. Через какое-то время, обычно через месяц, их возвращали в школу. Впрочем, я отвлёкся.

Барда являлась, должно быть, основным кормом для скота, который проходил через откормочное хозяйство. Но строения этого хозяйства находились, похоже, где-то за пределами Соколова, во всяком случае, я не помню каких-либо разговоров в школе о том, как доставляют скот для откорма и как потом отправляют его в места дальнейшего назначения.

Соколовский поезд шёл только до разъезда Зональное. Весь состав был товарным. Но каждый раз к нему прицепляли пассажирский вагон. Состав отправляли обычно ближе к ночи. Объяснялось это тем, что большинство пассажиров направлялись в Бийск, а ночью в Зональном буквально на минуту останавливался поезд до Бийска. Но на этот раз состав с пассажирским вагоном отправлялся в Зональное в два часа дня. Чтобы успеть к отправлению, наша группа даже на час раньше пообедала.

Начиналась весна, но всё пока оставалось по-зимнему. В лицо пронзительно веяло холодом. Правда, пригревало солнышко, и снег под валенками не скрипел, а чуть влажно похрустывал.

Тут же, ещё за школьной оградой, мы разобрались по парам: незрячий и слабовидящий. Так мы ходили в заводской клуб, когда там проходили концерты или важные мероприятия. В поездку с нами отправились Евдокия Прокопьевна и Иван Гаврилович. Впрочем, между собой мы, ребята, звали его Ваней. Ведь только прошлым летом он окончил соколовскую десятилетку, сдавал вступительные экзамены в Томский политехнический институт, но не добрал баллов, а у нас в школе возникла нехватка сотрудников. Кое-кто из педагогов подался в города, откуда их вытолкнули суровые события тех десятилетий. Вот так вчерашний десятиклассник Ваня стал нашим воспитателем.

В свои неполные 16 лет мне довелось поездить на грузовиках и в легковушках, на тракторах и комбайнах, в кошевках на санях,  бричках и  дрожках, на мотоциклах и велосипедах, но ехать по железной дороге мне предстояло впервые. В пассажирском вагоне было людно. Какие-то тётки крикливо обсуждали, куда бы усадить нашу группу, чтобы нам было удобно. Посадили нас на лавки, да ничего другого, кроме этих лавок, и не было в вагоне. Тётки колготились, передвигая что-то тяжёлое по полу, а потом вагон плавно двинулся и покатился, покатился, ощутимо вздрагивая на стыках рельсов. Эти вздрагивания на стыках даже не напоминали жёстких толчков, а то  и подбрасываний, когда машина или бричка преодолевают всевозможные неровности. Состав набирал ход, и стыки пошли чаще, замелькали, и всё равно движение оставалось спокойным. Но только таким, наверное, и может быть движение по рельсам, подумалось мне: здесь ни бугров, ни ухабов. Но соколовская ветка была всего 18 км, и когда наша группа выгрузилась в Зональном, всё ещё пригревало солнышко и где-то вблизи, чуть ли не над головой, звонко чирикали воробьи. Под ногами мягко похрустывал шлак — недогоревший в топках паровозов каменный уголь. И по этому шлаковому пути вдоль рельсов мы пришли в здание разъезда.

Как только мы вошли в его маленький зал ожидания, Иван Гаврилович сразу увидел железнодорожное расписание и громко объявил:

— Поезд до Бийска в четыре часа двадцать три минуты!

— А Зональное — это что, — спросил я, — посёлок или село?

— Здесь какие-то железнодорожные службы, — отозвался Иван Гаврилович. — Есть магазины.

Евдокия Прокопьевна начала рассказывать о Зональном, а Иван Гаврилович по инерции, должно быть, добавил:

— И книжный магазин. Я вывеску видел. Прошлым летом, когда застрял здесь. 

Теперь, спустя шестьдесят лет, я не помню, сколько нас было, пожелавших побывать в книжном магазине, наверняка, нас было трое или четверо. Мы стояли вплотную к прилавку, а Иван Гаврилович называл книги:

— Вера Панова «Кружилиха», Василий Ажаев «Далеко от Москвы», Владимир Попов «Сталь и шлак», Юрий Трифонов «Студенты», Эммануил Казакевич «Звезда».

О некоторых из этих книг, пожалуй, о большинстве, я ничего не знал, о некоторых слышал по радио, знал их названия. Мне так хотелось почитать всё это! Но как?

— Сергей Антонов, — продолжал Иван Гаврилович, — «Поддубенские частушки», повесть и рассказы.

И тут мы оживились. Инсценировку «Поддубенских частушек» часто передавали по радио, и каждый из нашей группы, конечно, слышал этот живой звонкоголосый спектакль. Иван Гаврилович купил книжку Антонова, приговаривая:

— Сейчас усядемся в зале ожидания и почитаем.

Впереди был остаток дня, длинный вечер и почти вся ночь. Мы то садились поближе к Ивану Гавриловичу, и он читал вполголоса, как журналист ищет, кто в селе сочиняет задорные частушки о девичьих переживаниях и событиях повседневной жизни, то выходили из здания разъезда, по шлаковой дорожке подбирались к полотну железной дороги, трогали рельсы и шпалы. Вдалеке лаяли собаки, изредка доносились голоса местных жителей.

Иногда дежурная по разъезду предупреждала наших воспитателей:

— Товарный на подходе. Ребят подальше от рельсов…

Мы стояли в нескольких шагах от здания разъезда, вслушиваясь в тишину пространства. Потом слева или справа возникал шум. Нарастал он рывками: то едва различимый, то вдруг отчётливо слышный. А затем вдруг грохот несущегося мимо паровоза. А дальше — железный грохот колёс. Но грохот состава я воспринимал не целиком, а каждого его звена в отдельности. Но я так и не научился отличать по звуку проносившиеся мимо вагоны, открытые платформы и цистерны.

Эти медлительные часы на разъезде запомнились мне на всю жизнь. Сколько раз шум поезда я слышал по радио и в кино, сколько раз я узнавал из книжных описаний о жизни железных дорог с их подвижным составом, стрелками, семафорами, с полустанками и разъездами. А теперь это было не по радио и не в чьих-то рассказах, а передо мной, прямо в моей жизни: шлаковая дорожка вдоль рельсов, неповторимый запах креозота, грохот проносящегося мимо товарняка, стук открываемого окошка кассы в конце бесконечного ожидания и духота пассажирского вагона бийского поезда. В Бийск мы приехали ранним утром. Никто нас не встречал, но Евдокия Прокопьевна знала дорогу до УПМ, и мы зашагали по улицам, где мало-помалу густел поток транспорта и прохожих. Ночной мороз прихватил вчерашние лужи, и под ногами звонко похрустывал ледок. Зато в мастерской нас ждали. Как только мы вошли в проходную, сразу появился кто-то из руководящих товарищей, и нас провели в красный уголок: просторную комнату, где рядами стояли стулья и была невысокая сцена. Мы, наконец, могли снять пальто и шапки.

— На втором этаже у нас общежитие, — сообщил руководящий товарищ. — Пока жильцы спят, можно потихоньку подняться на этаж и умыться.  

Мы так и сделали, но поднялись не все разом, а группами по трое. Многие жильцы, оказывается, уже не спали и отнеслись к ребятам с живой заботливостью, предлагали мыло и полотенца. Но это у нас было своё. Некоторые жильцы тут же узнавали Евдокию Прокопьевну, и это добавляло доброты и тепла в отношении к нам.

Пока тянулась умывальная очередь, я узнал, что в красном уголке имеется радиоприёмник «Урал». Началось с того, что руководящий товарищ спросил меня, где я живу и кто мои родители. Завязался разговор, и руководящий товарищ почему-то проникся ко мне доверием.

— Пойдём-ка, что-то тебе покажу, — сказал он и, взяв меня за руку, повёл на сцену. Толкая по пути стулья и какие-то коробки, мы добрались до шкафа в дальнем её торце.

— Теперь слушай, — сказал он. Раздался мягкий щелчок, и после паузы зазвучал голос московского диктора:

— Наш «Урал», — пояснил руководящий товарищ, — приёмник — зверь, берёт короткие, средние волны, не говоря уж о длинных. Слушай, пока вы здесь… Только не врубай на всю катушку и не забывай выключать.

Он выключил радиоприёмник, и мы спустились со сцены.

Умытые, мы занялись завтраком. Евдокия Прокопьевна и Иван Гаврилович раздавали нам бутерброды с талым сливочным маслом, а ещё — по ощутимому куску полукопчёной колбасы. Кто хотел, пил чай, но таких было мало.

Далее по расписанию нашего гостевания мы знакомились с производством. Бийская УПМ в ту пору, помнится, выпускала пеньковую верёвку. Она шла нарасхват. Пенька, как известно, получается из конопли.  В пятидесятые годы у нас в стране под коноплю были заняты, должно быть, сотни тысяч гектаров. Село, где прошло моё детство, окружали поля конопли. Из семян  получали жмых для скота и растительное масло, а соломку сушили, мяли. Остья отлетали и оставались крепкие волокна пеньки. Вот из этих пыльных, засоренных остьями волокон и начиналось на УПМ производство верёвок.

Мы вошли в помещение, где на разные голоса жужжали веретёна: это пряли из пеньки верёвочку. Есть, конечно, производственный термин, который обозначает эту верёвочку, но в памяти у меня он не сохранился. Изготовление пеньковой верёвки — это несколько последовательных операций, и нам показали их одну за другой. Все они казались мне простыми, проще некуда. И все они сводились к тому, чтобы веревочки, выработанные в прядильном отделении, сплести, скрутить в твёрдую многожильную верёвку.

Наш бывший учитель пения Михаил Кузовлев здесь в УПМ был одним из изготовителей  этой верёвки. Сопровождая нас, он заметил  и даже не раз повторил, что каждая операция требует сноровки, иначе никакого качества не получится.

Вместе с группой я двигался по технологической цепочке, но пояснения слушал в пол-уха, меня тянуло к радиоприёмнику. Впрочем, до него, до его ручек и кнопок я добрался только вечером, когда наша группа улеглась в проходах в зале и на сцене: кто на одеялах, принесённых из общежития, а кто на своих пальто. Ребята, помнится, сразу уснули, и я включил радиоприёмник.

Уткнувшись в него, я осторожно поворачивал ручку настройки. Вещали Новосибирск, Омск, Красноярск и даже далёкий Хабаровск, а в Москве ещё был вечер… И все эти радиостанции говорили о Сталине. Ведь минуло всего двадцать дней, как перестало биться его сердце. Дикторы и актёры, писатели и известные люди разных профессий наперебой говорили о невосполнимой утрате, которую понёс советский народ. Это чувство утраты переполняло и моё пятнадцатилетнее существо. Голоса, доносившиеся из просторов нашей родины, тревожные, горестные слова были так созвучны с моими чувствами, что я слушал их без устали. На другой день, кроме радиоприёмника, я открыл для себя в здании ВОС ещё одну радость. Оказывается, в просторной комнате по соседству с залом, где находилась наша группа, на полках стояли брайлевские книги. Я попал сюда почти случайно, обходя из любопытства помещения первого этажа. Находившийся здесь восовец, не иначе как активист организации, спросил у меня:

— Как у тебя с Брайлем? Читать любишь?

— А что?

— Если любишь читать, то сделай несколько шагов вперёд и наткнёшься на полку с книгами. Книги тут от пола до потолка.

Я шагнул вперёд, и моя рука упёрлась в длинный ряд корешков брайлевских книг. Не мешкая, я вытянул самую первую  и раскрыл ее: «Иван Гончаров. «Обрыв» 2. Прочитав страничку, я поставил книгу на прежнее место и тут же взял книгу с другой полки: «Александр Фадеев. «Разгром»», но, прочитав пару абзацев, вернул на место и её.

Читать, держа книгу навесу, было весьма неудобно, и активист, должно быть, зная это, предложил мне табуретку, а затем и подставку для книги: стопку каких-то коробок. А я вытянул из ряда ещё одну книгу: «Георгий Марков. «Строговы».

— А что это ты так читаешь: берёшь книгу и тут же  ставишь её на место? — поинтересовался активист.

— Какие тут книги, хочу узнать.

— А ты в каком классе?

— В четвёртом.

Мы пробыли в Бийске ещё два дня, и почти всё  время я оставался в этой комнате. Теперь мне кажется, что и активист находился здесь постоянно. Возможно, он был ответственным за порядок в этой маленькой библиотеке. А быть может, ему было любопытно общаться со мной — единственным в эти дни читателем.

Иногда мы разговаривали.

— Придёшь к нам, — сказал однажды активист, — и времени у тебя будет навалом, чтобы прочитать всё, что сейчас на полках.

— Нет, сюда я не приду.

— А где ж ты будешь?

— В Москве.

— Ишь ты!..

Но в Бийской УПМ я побывал ещё не раз. Я жил в 35 км от Бийска, и летом на каникулах я приезжал сюда с водителем бортового грузовика «ЗИС-150» дядей Выдриным за книгами, набирал их большущий куль, а месяца через полтора приезжал сюда обменять книги. Активист спросил:

— Кем же ты хочешь стать?

— Писателем.

— Ишь ты!..

Я, разумеется, знал имя активиста и руководящего товарища, который встречал нас в утро приезда сюда, но за минувшие десятилетия их имена выветрились из памяти, и теперь некому, наверное, напомнить их.

Что сохранилось в памяти, вероятно, до конца моих дней о той весенней поездке в Бийскую УПМ. Полюбившиеся мне бутерброды с талым сливочным маслом, конопляная пыль в прядильном отделении, такая густая, что после долго першило в носу и горле. И, конечно, длинные полки с брайлевскими книгами.

В эти дни наша школьная группа впервые соприкоснулась с Обществом слепых не по рассказам его представителей, а в реальности. В те времена Бийская организация ВОС не имела, я думаю, возможностей предоставить нам набор даже необходимых удобств. Но в красном уголке было тепло и сухо, на ночь нам выдавали одеяла. А главное — в том, что нам показывали и рассказывали, не ощущалось ни патоки, ни дёгтя. Здесь о нас заботились, здесь нас воспринимали всерьёз. Не поручусь за всех в группе, но мне в те давние дни в Бийской УПМ было комфортно, как у себя дома. 

Александр Лапшин,

Москва, июль 2012

НАУКА И ПРАКТИКА

ЛЮБОВЬ К МЕТАЛЛУ

(Окончание. Начало читайте в №№ 7,8)

Он становится оружейником

Помещение для стрелковой секции нашли. Стреляли пока из ветхих «вальтеров» и переделанных под малокалиберный патрон трёхлинеек. А Михаил настойчиво думал над конструкцией собственной системы.

Для начала поставил себе задачу: изучить все имеющиеся системы стрелкового оружия.  И он изучил их. Едва взяв в руки пистолет или револьвер, он мог сказать, что это за конструкция оружия, каков его калибр и кто автор системы. Обладая этими знаниями, можно уже было сделать первый шаг  к самостоятельному конструированию.

Но как выразить возникшую мысль графически? Как и в чём воплотить идею, чтобы затем чертёжник сделал чертёж, а слесарь перевёл его в металл?

Начался путь проб и ошибок, длинный и тернистый.

Поначалу Михаил вырезал детали пистолета из картошки и скреплял их спичками. Но этого хватало лишь на полчаса. Картошка высыхала, коробилась, уменьшалась в размере, а спички выпадали из расшатавшихся отверстий.

Потом пришла очередь попробовать большие куски мела. Но и тут ждала неудача. Из мела никак не удавалось изготовить мелкие детали — он предательски крошился.

Выход нашёлся внезапно и оказался поразительно прост. Почему бы не воспользоваться пластилином? Это старый знакомый Михаила. Ещё ребёнком он лепил  из него фигурки зверей и птиц…Теперь предстояло другое, более ответственное моделирование.

И первая же попытка увенчалась успехом: деталь, изготовленную из пластилина, легко «прочли» и чертёжник, и слесарь.

Но иногда мысль, творческая и нетерпеливая, опережала ход работы над моделями из пластилина. Конечно, пояснять свою идею с помощью схематических моделей лучше, чем на словах или на пальцах.  Бывало так, что идея уже сложилась в голове, и расчёт в уме сделан полностью, а объяснить — никак не получается.

Тогда Михаил диктовал чертёжнику, словно по слогам: вертикальная линия — столько-то миллиметров, вторая линия под таким-то углом к  ней — столько-то миллиметров, радиусом   дуга на столько-то градусов и т.д. Случалось диктовать в цеху, прямо на станок. Адская работа!

…Первой работой Михаила была винтовка, переделанная из боевой в малокалиберную, самозарядную. С помощью специального переключателя её  можно было переводить на автоматический огонь, как у ручного пулемёта. Магазин приставной, как у пистолета, на десять патронов.

Это было в марте 1934 года. Именно тогда Михаил принёс свою винтовку в Центральный совет ОСОАВИАХИМа. Этот образец ему помогли изготовить ученики фабзауча имени Орджоникидзе. Свою работу Марголин понёс прямо к председателю Центрального совета — Роберту Эйдеману. Тот был поражён: слепой изобретатель разработал новую модель самозарядной винтовки!

Через несколько дней её показали  знаменитому оружейнику Василию Дегтярёву. По его рекомендации и  по просьбе Эйдемана Михаилу дали возможность поработать на одном из их полигонов Главного артиллерийского управления. Через несколько месяцев родился новый, более совершенный образец оружия.

Малокалиберная винтовка на этот раз получилась столь удачной, что специалисты полигона использовали её для испытания качества патронов, в том  числе  иностранных.

Хвалили винтовку все, но потом, как всегда, мнения экспертов разделились. Одни считали, что самозарядная, а тем более автоматическая, винтовка для спорта не нужна: это, мол, будет лишний расход патронов.

В массовое производство малокалиберку Марголина так  и не пустили. Она осталась на осоавиахимовской испытательной стрелковой станции в Вешняках под Москвой.

Но Михаил уже почувствовал в себе уверенность: да, он может создавать новые виды оружия. Работая в цехах Центральных экспериментальных мастерских ОСОАВИАХИМа, он создал ещё несколько малокалиберных систем: малокалиберный пулемёт Детярёва для обучения стрельбе без расходования боевых патронов, самозарядный малокалиберный пистолет и даже однозарядный тренировочный пистолет калибра 4,5 мм.

Это оружие было больше похоже на игрушку. Устроено оно столь просто, что изготовить его можно было на обычном слесарном верстаке с тисками. А в качестве патрона Марголин применил обычный капсуль «Жавело»; к нему пластилином прикреплялась дробинка — и патрон готов.  Не было в конструкции даже специального выбрасывателя стреляной гильзы. Он оказался просто не нужен.  Силой отдачи после выстрела капсуль выбрасывался сам, одновременно взводя боевую пружину для следующего выстрела. Оставалось только вставить новый патрон.

Все эти работы стали ступенью к его главному делу — малокалиберному самозарядному спортивному пистолету. И, если первый его образец, изготовленный в 1933  году, представлял собой лишь переделку боевого пистолета Токарева, то через почти десять лет упорной работы получилась совершенно оригинальная конструкция, защищённая позднее авторским свидетельством.

Михаил Владимирович любил вспоминать, как пришла ему в голову основная идея конструкции пистолета — новый вид прицела.  Он ехал тогда в трамвае, и через открытое окно услышал, как кто-то командовал, видимо, шофёру грузовика, пытавшемуся въехать в узкие ворота: «Осторожнее, осторожнее — ворота не задень…»

И вдруг всё сразу стало ясно: затвор должен ходить под прицелом, а сам прицел следует укрепить на специальной скобе. Марголин еле дождался остановки.  Чуть ли не бегом он ворвался в свой экспериментальный цех. К счастью, Женя Фёдоров — прекрасный слесарь — был свободен. Через пару часов готовая конструкция нового прицела была укреплена на пистолете.

Несколько дней спустя пистолет испытали в заводском тире: кучность была прекрасной.  А начальник Главного артиллерийского управления  генерал-полковник И. Волкотрубенко, внимательно рассмотрев новую модель, сказал: «Поймал-таки Марголин свою жар-птицу!»    

Работа пошла быстрее. Через несколько дней Михаил держал в руках модель своего пистолета, изготовленную в металле. Теперь это изделие уже можно было показывать друзьям и сравнивать с другими видами пистолетов.

Почему одно оружие держать удобнее, стрелять из него легче, целиться проще, чем из другого? На этот вопрос нельзя ответить однозначно. Тут имеют значение и шаг нарезки ствола, и его длина, и форма рукоятки пистолета, и способ крепления прицела.

Три вещи соединил Марголин в своём пистолете: косую рукоятку — оружие удобно легло в руку, увеличил шаг нарезки ствола — пуля по нему пошла «спокойнее» и на пути к мишени стала отклоняться меньше, и — самое главное — совершенно новый способ крепления прицела. Это и было главным в его конструкции.

Как прицел крепился раньше?  Он помещался на затворе. Отдача после выстрела отбрасывала затвор назад — вместе с ним подавался и прицел. Затвор скользил в специальных пазах, через сотню-другую выстрелов он их расшатывал, линия прицел-мушка уходила в сторону — совсем немного, на доли миллиметра, но и этого было достаточно, чтобы оружие стало стрелять неточно.

Марголин поместил прицел на П-образной скобе над скользящим затвором. Прицел и мушка оставались теперь неподвижны друг относительно друга и точность стрельбы возросла. Такой способ крепления прицела был совершенно новым в мировой оружейной практике, впоследствии Марголин получил на него авторское свидетельство.

Но где его делать, этот пистолет? Выделенных для работы комнаты и слесаря было слишком мало. Спортивное оружие требовало высокой точности изготовления, а её можно достичь только в заводских условиях.

Лучшим местом в стране для подобной работы был Тульский оружейный завод — старинное детище Петра Первого. Но  дорога в Тулу шла через Москву, через Наркомат оборонной промышленности.

В одном из кабинетов Наркомата собралась авторитетная комиссия. Здесь были люди, чьи имена носили модели стрелкового оружия, находящегося на вооружении Красной Армии. Токарев, Дегтярёв, Симонов… Были  здесь и руководители Наркомата. Собравшимся предстояло определить, сможет ли слепой Марголин работать конструктором оружия на одном из основных оборонных предприятий страны.

Разговор начали издалека.

— Михаил Владимирович, — обратился к Марголину конструктор Токарев, автор знаменитого пистолета «ТТ», — не скажете ли нам, что это такое? — и протянул Михаилу массивную винтовку.

Не торопясь, Михаил «осмотрел» её, осторожно касаясь кончиками пальцев. Вещь была знакомая. Он сразу узнал самозарядную винтовку конструкции Симонова.

— Попробуйте разобрать, — предложил Токарев. — Сумеете?

— Разобрать можно всё, — спокойно ответил Михаил и принялся за работу. Он открыл затвор и, осторожно покачивая его стебель, стал извлекать из гнезда.

— Так не получится! — не выдержал сидевший рядом конструктор винтовки. Но Марголин уже извлёк затвор и вынимал боевую пружину. Симонов только покачал головой:

— По инструкции эта операция производится в три приёма.

— А я инструкции не читал, — спокойно заключил Михаил.

Он разложил разобранные части на уголке стола и сидел, ожидая дальнейших вопросов.

Несколько минут все собравшиеся молчали. Наконец Токарев, признанный старейшина тульских оружейников, спросил:

— Михаил Владимирович, от какого оружия этот патрон?

Марголин покрутил в пальцах латунный цилиндрик, нащупал ногтем непробитый капсуль.

— «Маузер», калибр, кажется, 7,65, — коротко определил он.

— 7,65? — переспросил кто-то. —  А поточнее…

— Можно и поточнее…

Марголин достал из кармана штангенциркуль и сжал пулю патрона его металлическими губками. Потом закрепил их винтом и, протянув инструмент Токареву, сказал:

— Фёдор Васильевич, снимите показания.

Все рассмеялись. Решение показалось неожиданно простым и лёгким. А Марголин продолжал:

— Работать я буду в коллективе, кругом всегда люди, думаю, никто из них не откажется помочь прочесть цифру на шкале прибора…

Он стоял перед памятником Петру Первому на территории Тульского оружейного завода. Возле цеховых корпусов шумели тополя. Над ними с криком носились птицы. Похоже, они слетались сюда со всей Тулы. Видимо, в их генетической памяти из поколения в поколение закрепилось, что здесь, на оружейном заводе, для них самое безопасное место, потому что с незапамятных времён тут действовал приказ одного из начальников завода, запрещающий на территории «…из ружей стрелять и кошек заводить». Птицы привыкли, что их никто не трогает, и выводили птенцов в нескольких шагах от оружейных цехов.

Здесь ему придётся работать. В этом старинном городе, матери оружейных городов. Знал, не сразу сложатся отношения с местными капризными мастерами, считавшими себя элитой оружейного мира. Но Марголин был не из тех, кто пугался заранее. Удивительно, но быстрее всех он сошёлся со знаменитым конструктором Коровиным, автором знаменитого пистолета ПК.  Это миниатюрное изящное оружие так понравилось Сталину, что он постоянно носил его в левом нагрудном кармане своего френча. (Пистолет И.В. Сталина конструкции инженера Коровина калибра 6,35 мм за № А-51799 до сих пор хранится в одном из музеев Москвы).

Было ли ему не по себе? Безусловно. Но он должен был приступить к работе и сделать её как можно лучше. Ведь первый шаг, тот, что даётся труднее всего, он сделал в Наркомате оборонной промышленности. Но на самом деле произошло это много раньше — 7 ноября 1928 года на Красной площади в Москве во время праздничного парада.

Тогда при райкоме комсомола Замоскворецкого района создали комсомольский батальон.  По мысли его создателей, хорошая строевая подготовка должна была логически завершать обучение в военном кабинете Михаила. Как образцовый по дисциплине и выучке батальон вместе со своим комиссаром Марголиным должен был принять участие в параде на Красной площади. Готовый к маршу, выстроен у Исторического музея. Четыреста комсомольцев в одинаковых чёрных морских бушлатах, туго перепоясанных кожаными ремнями, четыреста винтовок. И вдруг совсем незадолго до начала парада обнаружилось, что командир батальона внезапно и тяжело заболел.

Сразу стихли разговоры. Ребята растерялись: как быть, кто поведёт их по Красной площади? Лишь несколько секунд понадобилось Михаилу, чтобы взвесить все «за» и «против». И он сказал:

— Батальон поведу я…

Тихо так сказал, но все четыреста услышали. Никто не удивился, не возразил, да и когда было? Дирижёр сводного оркестра поднял палочку, и вместе с первыми тактами марша  раздалась звонкая команда Марголина:

— Шагом марш!

О чём  он думал, когда, выдерживая на себе взгляды тысяч людей, заполнивших площадь, стоявших на трибуне Мавзолея и трибунах для гостей, шёл по Красной площади? Может быть, о том, чтобы барабанщик, идущий в пяти шагах перед ним, не сбился с ритма. Ведь только на его дробь ориентировался Михаил, чеканя шаг по гранитной брусчатке. Только на свой слух он мог рассчитывать. Чуть замедлил шаг — сзади приблизился шум шагов марширующего батальона. Чуть ускорил — дробь барабана стала ближе. А он должен идти точно посередине: пять шагов от батальона, пять — от барабанщика. Так они и шли: маленький белобрысый, покрасневший от волнения барабанщик, Марголин и четыреста бойцов комсомольского батальона. Мимо трибун, Мавзолея Ленина, постепенно забирая чуть вправо, в проход между Василием Блаженным и Спасской башней Кремля. Триста девяносто шесть длинных, очень длинных шагов по Красной площади.

А когда отгремел чеканный шаг и батальон спустился к Каменному мосту, ребята, смешав ряды, бросились к Михаилу и принялись его качать.

Жизнь продолжается

В квартире Марголина есть маленькая комнатка, о существовании которой знают лишь друзья. Это и библиотека специальной литературы, и рабочий кабинет, и оружейная мастерская, и стрельбище. Да, стрельбище. На противоположной от входа стене развешаны картонные мишени с подвязанными колокольчиками.  Из пневматического пистолета собственной конструкции Михаил Владимирович безошибочно стрелял на звук. Так он стрелял более двадцати лет. А когда ему хотелось подержать в руках боевое оружие, вдохнуть горьковатый запах ружейной смазки  и сгоревшего пороха, Марголин ехал в тир ДОСААФ.

В этой комнатушке Михаил Владимирович проводил большую часть времени. Почти половину её занимает стол-верстак с крупными слесарными тисками. Рядом — куски металла, заготовки деталей пистолета. Над верстаком висят несколько рулончиков рояльной проволоки разного диаметра — это для боевых пружин. Тут же два действующих арбалета с металлическими древками луков. Марголин начал заниматься этим видом оружия ещё тогда, когда  о нём знали только историки.

На полках — книги по обработке  металлов, энциклопедии, наставления по уходу за оружием, множество карточек с описанием деталей и узлов оружия. Ещё выше, под самым потолком, — папки с бумагами: архив оружейника.

В этой комнате, на верстаке, в сотнях карточек и на листах заметок — ещё не родившиеся конструкции нового спортивного оружия. Сюда Михаил Владимирович приводил тех, кому хотел рассказать о своих замыслах или поделиться опытом и воспоминаниями. Сюда он хотел бы привести и того застенчивого венгра, с которым познакомился однажды на стрельбище «Динамо» во время международных соревнований.

Потеряв правую руку, венгерский спортсмен Токач с фанатическим упорством начал учиться стрелять левой. Только спортсмены-стрелки знают, как это трудно. Несмотря на прогнозы скептиков, Токач добился очень хороших результатов. Большим успехом стало включение его в состав национальной сборной на первенство мира.

На соревнованиях Токач стрелял из пистолета, который по виду отличался от оружия других стрелков. Окончив стрельбу, он отыскал Михаила Владимировича в толпе зрителей, подошёл к нему и молча вложил в руки свой пистолет, от которого ещё тянуло кисловатым запахом сгоревшего пороха.

— Я — Токач, — представился он чуть смущённо.

Марголин взял пистолет, быстрым движением чутких пальцев «осмотрел» его.

— «Вальтер». А прицел, кажется, мой. Да, точно, мой!

— Ваш прицел, товарищ Марголин, — подтвердил Токач. — Прекрасный прицел, большое спасибо…

Рядом с Марголиным стоял человек, судьба которого была во многом схожа с его собственной. И, может быть, именно его, Марголина, труд помог этому человеку вновь обрести себя.       

                                                             Николай Плиско

        ВО ТЬМЕ ОДИНОЧЕСТВА

              ЛИРИКА СТРАНСТВИЙ

Ступаю по знакомым ароматам,

На звуки опираюсь, как на трость,

Не радуясь рассветам и закатам,

Ведь я повсюду лишь незваный гость!

Ищу на ощупь тихого приюта —

Пристанища на муторном пути,

Но, кров найдя, тоскую почему-то

И вновь спешу  в неведомость уйти.

Корни многих привычных терминов и понятий таятся в античности. Широко известные факты позволяют сделать мотивированные предположения в отношении некоторых слов и выражений с занимательной историей. Римский император Гай Юлий Цезарь Август Германик был современником ИисусаХриста. Он также известен по личному прозвищу «Калигула», что значит «сапожок», а по латыни  caligula — уменьшительное от caliga. Этот не слишком лестный агномен закрепился за ним, когда отец брал его в армейские походы. Там мальчик, подражая легионерам,  носил испытанные  в длительных маршах калиги. Эти прочные и удобные полусапоги  состояли из кожаных чулок и сандалий, толстая подошва которых была покрыта шипами, а переплёты ремней доходили до колен.

Следует заметить, что у наших предков существовали тесные связи с Западной Европой ещё задолго до Крещения Руси. Сохранились сведения, что на финише шестого века трио гусляров «гастролировало» по Фракии. Славяне даже выступали перед императором Византии Маврикием. Тогдашние странники, отправляясь по святым местам, обували подвязные сандалии — тоже «калиги». Смиренных паломников  называли попросту «каликами» — по их обуви.  Она представляла собой треугольный кусок кожи, который стягивался ремнём по подъёму  стопы.

Впрочем, в «мёртвом языке» сохранилось существительное «caligo» — «калиго», что переводится как «мрак» или «мгла», а  в  переносном  значении — «несчастье». Видимо, как раз поэтому лишённых света тотальников издревле называли «тёмными». Сразу вспоминается великий князь московский Василий Второй Васильевич, который в 1446 году был ослеплён по приказу мстительных конкурентов. Его обвиняли в несоразмерном увеличении податей, любви к татарам и лишении зрения  князя Василия Косого. Упрёки, в общем-то, были частично справедливыми. Так что на практике был всего лишь осуществлён древний принцип: «Око за око!» После богопротивного злодеяния, совершённого в Троице-Сергиевой Лавре, монарх получил прозвище «Тёмный» и, несмотря на это, вполне успешно правил ещё 16 лет.

Выходит, что приобретённые официальные добавления к именам римского диктатора и московского властителя на латыни созвучны, а в их значениях — ничего общего. Ежели сделать соответствующий перевод с древнегреческого языка, то в «когорту знаменитостей» смело можно включить и философа Гераклита из Эфеса, которого аналогично прозвали за глубокомысленность и неясность  излагаемых идей. Кстати, соотечественники предлагали учёному титул наследственного царя–жреца, но он отказался.

Подробности превращения латинизмов  в русскоязычный фразеологизм «калики перехожие» можно почерпнуть в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона. Логика подсказывает, что этот «корпоративный» термин, преимущественно множественного числа, позднее мог постепенно преобразоваться и в увечных «калек», ведь чередование гласных свойственно русскому языку. Возможно, внешне и структурно похожие слова — «одного поля ягоды».

В Средневековье на славян обрушивались бесконечные тяготы удельных междоусобиц. Кроме того, кочевые супостаты разоряли и увечили оседлое население, разносили трахому и другие заразные хвори. Потеря зрения становилась заурядным делом. Поневоле ослепшие простолюдины шли в нищие. По Далю, это слово произошло от  сокращённого «неимущие». Рушились вековые устои и рвались налаженные связи. Новости в глубинке обычно узнавали от странников, исполнявших функции нынешних СМИ и почты. К незрячим относились с почтением, потому что из-за недуга они не представляли опасности для окружающих, ведь тогда боялись сглаза. Молва даже наделяла их особым  ведением, создавая вокруг них атмосферу таинственности и мистики. У каждого сказителя имелась привычная торба с нехитрым скарбом и подаянием, а ещё драгоценные грамотки: поначалу берестяные или пергаментные, а затем и бумажные. Публичные выступления ходоки украшали пословицами да прибаутками. В терема, избы и придорожные постоялые дворы набивались благодарные слушатели, оделявшие «гонораром» искусных говорунов. Издревле зажиточные соплеменники жертвовали им часть излишков, что постепенно  стало считаться религиозной добродетелью. Традиционное подаяние превратилось в милостыню.

Христианские правила запрещали  возводить «ущербных глазами» в сан  священнослужителя. Даже в монастырские послушники их брали крайне редко. Зато Церковь предоставила «нищей братии»  свою паперть. Из безликой массы калек слепцы выделялись сообразительностью и жаждой знаний. Иноки быстро поняли, что их можно приспособить к «душеспасительному служению». Грамотеи в рясах подбирали темы, подходящие для  песенного переложения, читали вслух библейские тексты. «Учившимся у Бога» пересказывать услышанное было «зело лепо».

«Золотой век русской литературы» ознаменовался обострённым интересом великих лириков к обездоленным и жалким людям, оказавшимся один на один со своими неурядицами и печалями.В активе «обезноженного слепца» Ивана Козлова есть «Киевская повесть» в стихах «Чернец» с ярко выраженным «православным колоритом», которая  была восторженно встречена современниками. Вяземский весной 1825 года в пылу увлечения даже писал приятелю: «Я восхищаюсь «Чернецом»: в нём  красоты  глубокие,  и  скажу  тебе  на  ухо  —  более чувства, более размышления, чем в поэмах Пушкина…» В свою очередь, Александр Сергеевич по получении от автора «Русской романтической поэмы» обратился к нему с рифмованным посланием:

«Певец, когда перед тобой

Во мгле сокрылся мир земной,

Мгновенно твой проснулся гений,

На всё минувшее воззрел,

И в хоре светлых привидений

Он песни дивные запел…»

Сам Иван Козлов, несмотря на  редкое для слепых семейное благополучие, чувствовал своё внутреннее родство с одиноким страдальцем. Видимо, в сочинённой трагедии зрячего бунтаря, а впоследствии покаявшегося грешника,  выплеснулась боль глубокого инвалида.  Он выразил отношение к собственному персонажу в стихах:

«О, сколько раз я плакал над струнами,

Когда я пел страданье Чернеца,

И скорбь души, обманутой мечтами,

И пыл страстей, волнующих сердца!

Моя душа сжилась с его душою:

Я с ним бродил во тьме чужих лесов;

С его родных днепровских берегов

Мне веяло знакомою тоскою…»

Михаил Лермонтов не раз в прозе и поэзии обращался к проблемам неустроенных незрячих:

«У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!»

Содержание душещипательной миниатюры «Нищий» особым образом перекликается с более поздним произведением, имевшим противоположный смысл:

«Он вас не зрел, но ваши речи,

Как отголосок юных дней,

При первом звуке новой встречи

Его встревожили сильней.

Тогда признательную руку

В ответ на ваш приветный взор,

Навстречу радостному звуку

Он в упоении простёр…

Но да сойдёт благословенье

На вашу жизнь за то, что вы

Xоть на единое мгновенье

Умели снять венок мученья

С его преклонной головы».

Иван Никитин тоже отдал должное непроглядной изоляции с роковыми последствиями:

 «Давно уж не вижу я солнца и неба,

Не знаю, как мир и живёт, и цветёт,

Как птица, не сею зернистого хлеба,

Пою и ночую, где Бог приведёт…»

На протяжении столетий мало что менялось. В начале двадцатого века по просторам России также брели каличьи ватаги во главе с опытными «атаманами». У Сергея Есенина встречаем описание подобной артели:

«Проходили калики деревнями,

Выпивали под окнами квасу,

У церквей пред затворами древними

Поклонялись пречистому Спасу…»

Бездомные «христорадники» сохраняли творческое наследие минувших поколений. Воистину народные инструменты породили массовое движение певцов-сказителей, которые побирались под аккомпанемент гуслей звончатых, бандуры, кобзы или колёсной лиры. Уместно процитировать Владимира Короленко: «Один вертел рукоятку примитивного инструмента: деревянный валик кружился в отверстии пустого ящика и тёрся о туго натянутые струны, издававшие однотонное и печальное жужжание. Несколько гнусавый, но приятный старческий голос пел утреннюю молитву…»

Обычно тотальники ходили друг за другом на подобии упряжных лошадей, можно сказать, цугом. Они составляли своеобразный живой «поезд». При этом каждый клал ладонь на плечо идущего впереди. Позже стало «модным» держаться за трости спутников, зафиксированные в горизонтальном положении. Разорвать такую «караванную гусеницу» было непросто, но громоздкая конструкция отличалась уязвимой неповоротливостью. В настоящее время большинство тотальников предпочитают держать ведущего проводника под руку. Если провожатая — дама, цепляться за локоток особенно удобно. Вот  хрестоматийное описание нестандартной ситуации, когда скитальцы, словно звенья цепи, составляли единое целое, сохраняя полную автономию, без непосредственного осязательного контакта или твёрдого соединения: «Впереди, постукивая перед собою длинной палкой, шёл старик с развевающимися седыми волосами и длинными белыми усами. Лоб его был покрыт старыми язвами, как будто от ожога; вместо глаз были только впадины. Через плечо у него была надета широкая тесьма, привязанная к поясу следующего. Второй был рослый детина с желчным лицом, сильно изрытым оспой. Оба они шли привычным шагом, подняв незрячие лица кверху, как будто разыскивая там свою дорогу. Третий был совсем юноша, в новой крестьянской одежде, с бледным и как будто слегка испуганным лицом; его шаги были неуверенны, и по временам он останавливался, как будто прислушиваясь к чему-то назади и мешая движению товарищей…» Уже по данному фрагменту понятно, что артельщики очень  разные и по внешнему  виду, и по характеру. Их индивидуальность  резко выпирает, наглядно демонстрируя обособленность странников. Буниным был создан очередной правдивый портрет потерявшегося в безысходности жизни россиянина:

«Вот он идёт просёлочной дорогой,

Без шапки, рослый, думающий, строгий,

С мешками, с палкой, в рваном армячишке,

Держась рукой за плечико мальчишки…»

Строки Владислава  Ходасевича дополняют типичную картину неприкаянности:

«Палкой щупая дорогу,

Бродит наугад слепой,

Осторожно ставит ногу

И бормочет сам с собой…»

Явно слабо знакомый с жестокой повседневностью мытарств инвалида, Валерий Брюсов беззастенчиво признаётся:

«Люблю встречать на улице

Слепых без провожатых.

Я руку подаю им,

Веду меж экипажей.

Пошёл без провожатого

В путину он далёкую;

Не примут ли там старого

С обычными попрёками?..»

На Руси издавна особым почтением пользовались мастеровитые профессионалы и мужественные защитники Родины. Когда в человеке соединялись талант и решительность, он становился настоящим лидером сельской общины, городского коллектива или воинского отряда. Слепота или другое увечье иногда только добавляли авторитета подобному универсалу. Вопреки скудости летописных и археологических источников подлинные бездомные «барды», участвовавшие в боевых походах  минувших столетий, поныне  пользуются «романтичной популярностью». Вот и былинный Боян,  или, точнее, Баян, своей загадочностью и полным отсутствием сведений о личной жизни уж очень смахивает на легендарного эллина Гомера. Самозабвенный гусляр воспевал доблесть удельных князей, стойкость витязей и трудолюбие простолюдинов  Киевской Руси, однако  реальность старославянского творца, Божьей милостью объединившего типичные признаки многих народных сказителей, поныне  подвергается сомнению, так же как и подлинность самого «Слова о полку Игореве».

В повести «Слепой  музыкант» упоминается  молодой бандурист Юрко. Несмотря на «беспросветное существование», он отважно сражался и погиб вместе с атаманом Карым. Соратников и похоронили рядом. О славном прошлом малороссийского казачества поведала заброшенная могила защитников поруганной Отчизны. У завсегдатаев боевых походов, забывших тепло родимых очагов,  неуютным оказалось даже посмертное пристанище. Рельефно-линейный шрифт — «унциал» помог Петрусю ощупью, сквозь слой лишайников, разобрать полустёртые буквы надгробия, недоступные зрячим. Воистину: «Слепой кончиками пальцев видит», а ещё: «Слепота мысли хуже, чем слепота глаза!»

Спустя десятилетия,  на революционном переломе символично зазвучал «Марш Будённого», слова которого  сочинил Анатолий Френкель под вычурным псевдонимом А. Д'Актиль. В когда-то культовой песне про красных кавалеристов есть такая знаменательная строчка: «Былинники речистые ведут рассказ…»

Поколение советских поэтов-фронтовиков активно разрабатывало тему «трагедийной будничности» войны. Ярким примером  неординарного поведения инвалида в экстремальных условиях стало стихотворение Алексея Суркова, написанное в 1942 году на основе реальных  событий. Как и «В землянке», подкупает его лиризм и правда жизни. Судите сами:

«Пришёл парнишечка чудной

В наш неуютный стан.

Тяжёлый ящик за спиной,

В том ящике баян.

Сосновой палкой впереди

Нащупывает путь.

Зовёт и просит: «Проводи

К бойцам куда-нибудь…»

Противоречащий здравому смыслу патриотичный порыв любимца воздушно-десантной бригады Михаила Попова венчается подвигом самопожертвования:

 «Всё ближе рёв и топот, всё резче ветра свист,

На ощупь из окопа выходит баянист.

Сечёт свинец горячий, над полем сталь гудёт,

А он вперед, как зрячий, уверенно идёт…

Провыла мина волком, рассвет качнулся, мглист,

И, раненный осколком, споткнулся баянист.

Но в грохоте и вое та песня не умрёт.

К слепцу подходят двое, ведут его вперёд…»

В «знобком стиле» выдержаны и проникновенные строфы Эдуарда Асадова:

«Падает снег, падает снег —

Тысячи белых ежат…

А по дороге идёт человек,

И губы его дрожат.

Мороз под шагами хрустит, как соль,

Лицо человека — обида и боль,

В зрачках два чёрных тревожных флажка

Выбросила тоска…»

Рифмованный монолог воспринимается как личная исповедь перенёсшего стресс тотальника. Неприкаянному прохожему, брошенному на произвол судьбы, необходима срочная помощь. Бедная цветовая гамма и неизбывная горечь обособленности символизируют ослепление, не важно, духовное или физическое, прокладывая мостки сопричастности к строкам Суркова, в которых музыкантом разгоняется «окопная тоска», а герой тоже в одиночку идёт «сквозь чёрные снега». Финальный призыв только усиливает ощущение вакуума обречённости:

«И если встретишь его в пути,

Пусть вздрогнет в душе звонок,

Рванись к нему сквозь людской поток.

Останови! Подойди!»

Ярослав Смеляков тоже по-своему представил внутренний мир поздноослепшего:

«Он слышит ночь, как мать — ребёнка,

хоть миновал военный срок

и хоть дежурная сестрёнка,

его ведёт под локоток.

Идёт слепец с лицом радара,

беззвучно, так же как живёт,

как будто нового удара

из темноты всё время ждёт».

Константин Симонов в 1943 году описал возможный жизненный путь увечного ветерана:

 «На виды видевшей гармони,

Перебирая хриплый строй,

Слепец играл в чужом вагоне:

«Вдоль по дороге столбовой…»

Ослепнувший под Молодечно

Ещё на той, на той войне,

Из лазарета он, увечный,

Пошёл, зажмурясь, по стране…

Все люди русские хранили

Его, чтоб был он невредим,

Его крестьяне подвозили,

И бабы плакали над ним.

Проводники вагонов жёстких

Через Сибирь его везли.

От слёз засохшие полоски

Вдоль чёрных щёк его легли.

Он слеп, кому какое дело

До горестей его чужих?

Но вот гармонь его запела,

И кто-то первый вдруг затих…»

Арсений Тарковский вследствие ранения лишился ног. Возможно, поэтому на увечность у него был особый взгляд:

«Даром, что слеп, а доволен собой…

Ехал слепой со своею Судьбой…

Что-то ему говорила она:

Только и слов: «Слепота и война…»

Мол: «Хорошо, что незряч да убог,

Был бы ты зряч, уцелеть бы не мог.

Немец не тронул, на что ты ему?

Дай-ка на плечи надену суму…»

Из сталинских лагерей Николай Заболоцкий вернулся уже после Великой Отечественной. Безысходная ущербность его обездоленного «солиста поневоле» ужасает:

  «С опрокинутым в небо лицом, с головой непокрытой,

Он торчит у ворот, этот проклятый богом старик.

Целый день он поёт, и напев его грустно-сердитый,

Ударяя в сердца, поражает прохожих на миг…»

Наверное, в мрачном натурализме всех переплюнул Иосиф Бродский. Его манера изложения какая-то извращённо бодлеровская:

 «Плохо умирать ночью.

Плохо умирать на ощупь.

Так, значит, слепым — проще…

Слепой идёт через площадь».

Конечно, невозможно даже просто упомянуть все произведения на «социальную тематику». У  признанных классиков и популярных в своё время мастеров словесности, которые почти все были зрячими,  их довольно много, а ведь нельзя забывать и о любительском творчестве. Впрочем, даже ограниченный литературный материал позволяет вывести некоторые закономерности. Скажем, российские литераторы, создавая образы незрячих, частенько сверх меры подчёркивали ущербность персонажей. Причём названия их маленьких шедевров, как правило,  не отличались оригинальностью или хотя бы разнообразием. Пожалуй, первым в данном перечне должен стоять лермонтовский «Слепец», который: «Страданьем вдохновенный…» Почин гения поддержали Смеляков и Симонов. В творческом наследии Бунина, Брюсова и Заболоцкого встречаются стихотворения «Слепой». У  Никитина к общему корневому слову незамысловато добавлена профессиональная принадлежность: «гусляр». В свою очередь, Сурковым сочинена «Песня о слепом баянисте», а Бродский попросту написал странноватые «Стихи о слепых музыкантах». Хрестоматийная повесть Короленко лишь подтверждает общую тенденцию акцентирования внимания на отличительном физическом недостатке со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как будто отсутствие зрения автоматически превращает инвалида в диковинный экземпляр кунсткамеры, почти что в учёную обезьяну. Я ничуть не преувеличиваю. Ещё недавно наши земляки беззастенчиво тыкали пальцами в сторону тотальника с белой тростью, словно он чудо-юдо заморское. Сам не раз слышал детские вопросы: «Мама, этот дядя слепой? А как он ходит, если не видит?» Вслед за этим шли громогласные «взрослые» рассуждения о «несчастных страдальцах». Провожая  незрячего в метро или на переходе через улицу, многие сердобольные старушки или мужички навеселе почему-то беспардонно и навязчиво спрашивали: «Когда ты ослеп-то? Как же ты такой живёшь?» Посочувствовали, называется!

Впрочем, хорошо уже то, что славяне по традиции смотрят на незрячих со снисходительной жалостью, а порой и с уважительным интересом или даже восторгом. Такое положение противоположно западноевропейским реалиям. Там в  соответствии с жуткой книгой «Молот ведьм» всех «странных людей» с физическими аномалиями, отличавшихся от остальных особыми способностями или внешним видом, следовало считать «колдовским отродьем» и карать по всей строгости инквизиторских законов. В противоположность этой изуверской «инструкции к применению» в старинной летописи, найденной в православном монастыре, значится: «Кто  слепца   срящет (встретит случайно), будет  тому  беда…»

Специфическое отношение к страждущим калекам формировалось веками. Кошмарные образы есть и в русском фольклоре. Нашим предкам внушало утробный ужас Лихо-Злосчастье одноглазое. Взглянув на него, прохожий рисковал лишиться парного органа или части тела. По понятным причинам, тотальникам это чудовище не опасно, зато иногда выгодна «генетическая» память о нём, потому что мнительные пассажиры общественного транспорта до сих пор частенько стараются отодвинуться от инвалида по зрению, подсознательно боясь «заразиться чужим горем». Дышать становится полегче.

Ещё сразу бросается в глаза, что в  поэзии о «тёмных россиянах» нет практически ни единой сцены в доме, а к тому же  и об их семейном положении — ни звука. В основном, живописуются пешие скитания по мощёным трактам и просёлочным большакам,  блуждания по глухим тропинкам и неприметным стёжкам. Лишь изредка встречается стук вагонных колёс или скрип телеги. Провожатых тоже не густо. Обычно это случайные попутчики, а порой сироты или изгои — без кола и двора. Нередко объединяются «товарищи по несчастью», вынужденные сотрудничать «по производственной необходимости». Наша лирика, главным образом, навевает грусть. Впрочем, по сравнению с иноземной литературой, она гораздо добрее и всё-таки внушает надежду!

Фортуне понапрасну не переча,

Торю пространство вдоль и поперёк.

Нельзя предугадать, какая встреча

Сломает ход вещей в нежданный срок.

Бесчисленных событий вереница

Нанизана на кружево дорог,

Да только иногда в кошмарах снится

Очаг, который выстроить не смог.

          Владимир Бухтияров