Общероссийская общественная организация инвалидов
«Всероссийское ордена Трудового Красного Знамени общество слепых»

Общероссийская общественная
организация инвалидов
«ВСЕРОССИЙСКОЕ ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ОБЩЕСТВО СЛЕПЫХ»

Кроме представленных материалов, вы сможете почитать в номере:

Мы и общество

«Универсальная среда  2010»

Перечитывая заново

Белая трость калибра 7,62 (окончание). — О. Нефф

В правлениях и местных организациях ВОС

Невозможно уйти от тех, кто нуждается в тебе. — Д. Гостищев

Творчество наших читателей

Ёлка. — Н. Ерышева

Творческая высота

Таланты  Краснодарского края. — Ю. Третьяк

Спорт

Давайте познакомимся!

Домашний калейдоскоп

 

Поэзия

Александр Смогул

Александр Владимирович Смогул родился в 1946 году. Известный бард. Член Союза российских писателей. Последние годы вёл семинар русской поэзии в Гамбургском университете.

* * *

За тридевять земель, где сечи не случится,

За тридевять земель, где Каин - не злодей,

Встаёт такой рассвет, поют такие птицы,

Что трудно не любить и землю, и людей.

Там мудрость никогда во зло не обернётся,

И сила, став добром, не станет убывать,

Там звери так вольны, что каждый обернётся

На первый зов людей, отвыкших убивать.

Там не ревут в ночи издёрганные жёны,

И не казнит запой затравленных мужей,

Там нет календарей и кораблей сожжённых,

И Бруту снятся сны, лишённые ножей.

Там вера и покой, и мора не случится,

Там ни талант, ни ум не осквернят гроши,

Там каждого поймут и каждому простится,

За тридевять земель... —   в лесах моей души.

* * *

Разнузданный ветер вставал  на дыбы,

Высвистывал пулей из дула,

И намертво в тучи вцепились дубы,

Чтоб небо с планеты не сдуло.

Почти вертикально зияла река

И выпуклый череп пейзажа

Рубцом рассекала, и уток строка

Плыла, точно клочьями сажа.

И скорбность минора вплетая в мажор,

Один — исцеленье и рана,

Крест, руки раскинувший, как дирижёр,

Парил над руинами храма.

*  *  *

Начинает декабрь ворожить,

И вплетается в действо шаманства

Крупный снег, начинающий жить

Обособленной жизнью пространства.

Простирается мокрый туман

Над рекою, спелёнутой льдами.

И верстается жизнью роман,

Что однажды прочтётся не нами.

Веет готикой зыбкий простор,

Что само по себе несуразно:

Здесь ни строгих соборов, ни гор,

А полого, пустынно и грязно.

Год уходит. Такая пора.

За студёным стаканом вначале

И отчаянным стоном: "Пора!»

Ждут четыре квартала печали.

* * *

Замес поэзии и прозы —

Закат пятидесятых лет,

Где я вдыхал чужие слёзы

И дым вонючих сигарет.

И дух бродяжничества властно

Тянул меня по всей Руси,

Где, как моржи, раскинув ласты

Огней, в дождях меня несли

Составы с запахом картошки

И перепрелого белья,

Где инвалидные гармошки

Учили лирике меня.

* * *

Однажды осенью прогорклой

Придут нежданные слова,

Комок любви подкатит к горлу

И закружится голова.

И понесёт рассветом гулким,

Как в час Господнего суда,

Брести по долгим переулкам,

Брести неведомо куда

И понимать, что жизнь — расплата,

За всех обиженных когда-то,

И жаждать перевоплощенья,

И разучиться проклинать,

И плакать, и просить прощенья

За не умеющих прощать.

* * *

В тучных мхах соловьиной чащобы

С полонянкой в любовном бреду

Ты хотел бы проснуться? — Ещё бы!

Только как я туда попаду?

Выше крыши над отчей скворечней,

Точно див, озирающий всё,

Вознестись ты хотел бы? — Конечно!

Только кто же туда вознесёт?

Чище рая и низменней ада,

Принимая века и миры,

Ты хотел бы познанья? — Не надо.

 Я боюсь этой чёрной дыры.

* * *

Себя не обнаружил взглядом

Среди друзей и жён.

Я — перерос.  И собственным масштабом

Был размозжён. 

Но вознесён, чтоб, обретя терпенье,

Провидеть до конца

Окрестный мир тяжёлым долгим зреньем,

Жестоким зрением слепца

Кругосветка

Эсперантисты-путешественники

Все СМИ Болгарии проявили живой интерес к недавнему гостю из Японии господину Цукуру Харада, завзятому путешественнику, несмотря на его серьёзные
физические недуги — эпилепсию и дефект зрения. Помимо родного японского владея лишь языком эсперанто, он в свои неполные пятьдесят лет сумел побывать в двадцати четырёх странах мира, на четырёх континентах, всегда с улыбкой,
песней и шутками. Пока что ему не довелось посетить лишь Африку и Антарктиду. Зато в ряде стран он бывал по нескольку раз, иногда и подолгу. Цукуру называет себя в шутку полубразильцем, потому что уже дважды почти по два месяца гостил в этой стране. Эти путешествия неутомимого туриста осуществляются благодаря всемирно известному гостеприимству эсперантистов. Принимая японца, хозяева бесплатно обеспечивают его жильём и питанием, гостю же остаётся позаботиться лишь о транспортных расходах. Цукуру Харада не только сам гостит у зарубежных друзей-эсперантистов, он на тех же условиях принимает их и у себя. Так, недавно у него гостили супруги-эсперантисты из Германии и Австралии.

Цукуру Харада родился в 1961 году в городе Кумамото-ши, расположенном на острове Кюсю близ Южной Кореи. Окончив коммерческое училище, затем в течение пяти лет он освоил и практиковал профессию мастера по керамике в своём родном городе. Теперь, вероятно, довольно курьёзным выглядит факт, что в годы учёбы строгие и заботливые учителя, учитывая физические недостатки мальчика, отстраняли его от участия в школьных экскурсиях. Зато едва достигнув совершеннолетия, Цукуру смело и, в основном, самостоятельно отправился осваивать земной шар.

Ещё в десятилетнем возрасте Цукуру пробовал изучать эсперанто, но его родители почему-то запретили ему эти лингвистические занятия, и к языку юноша возвратился лишь через пять лет. В 1988 — 1990 годах Цукуру жил в Германии у своего французского друга, профессионального переводчика и писателя, который помог ему достичь совершенства в овладении эсперанто. Позже Цукуру
напишет на эсперанто книгу о творчестве своего друга, которую издадут в Италии.

Обычно азиаты испытывают определённые затруднения в произношении некоторых эсперантских фонем, однако у нашего героя произношение отличное. Здесь сказываются, видимо, не только его частые визиты в страны Запада,
но и тот факт, что вот уже седьмой год Цукуру ежедневно организует двухчасовые скайп-конференции, которые пользуются большой популярностью среди эсперантистов
всего мира. Число участников таких конференций обычно варьируется от пятнадцати до тридцати. Темы самые разнообразные, а то и просто участники беседуют,
играют на музыкальных инструментах, поют, декламируют. А ещё Цукуру помогает и сотрудничает в двух звуковых журналах: один — на эсперанто, другой —
на японском языке. Кстати, редактором, издателем и экспедитором этих изданий является тотально слепой господин Микио Юнокава. Как любящий сын, Цукуру не оставляет без внимания своих престарелых и больных родителей.

Ведя активный образ жизни, непоседливый японец и свои почти ежегодные путешествия считает действенным лекарством против эпилепсии. Между прочим, таким же заболеванием страдали многие знаменитости: античный врач Гиппократ, полководец Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон Бонапарт, писатели Мольер, Флобер, Достоевский, нидерландский художник Ван Гог и многие другие. И все они, несмотря на болезнь, смогли проявить свой недюжинный талант каждый в своей сфере деятельности.

Наряду с Цукуру Харада, наши просвещённые читатели могут вспомнить, по крайней мере, ещё о двух полностью слепых, прославившихся путешествиями по миру: это, конечно же, россиянин Василий Ерошенко
(1890 — 1952 гг.), владевший многими восточноазиатскими и европейскими языками, а также весьма темпераментный бельгиец Жозе Старк (1927 года рождения).
Оба они совершенно самостоятельно, без сопровождающего, бродили по разным странам, всюду пропагандируя благородные идеи Людвига Заменгофа, создателя
языка эсперанто. Если Ерошенко побывал лишь в странах Азии и Европы, то Жозе Старк, кроме того, посетил ещё и Африку.

Но, пожалуй, абсолютным чемпионом является 62-летний испанский полиглот Педро Фаньюл Зурита: тоже тотально слепой, владеющий десятком иностранных языков, он посетил свыше девяноста стран, расположенных на пяти континентах, не был лишь в Антарктиде. Но большинство его поездок, во-первых, не были частными, и, во-вторых, осуществлялись они не только с помощью языка
эсперанто. Дело в том, что Педро Зурита в течение четырнадцати лет (1986 — 2000 гг.) занимал высокий пост Генерального секретаря Всемирной Организации Слепых.
Например, из европейских стран он не был лишь в Румынии и на Кипре, причём в иных государствах бывал неоднократно: четырежды — в Болгарии и много раз
в Советском Союзе, приватно и официально. Частные поездки он всегда предпринимал без сопровождающего, замечательным подспорьем для него было знание языков. Педро Зурита хорошо усвоил славянские языки — русский, сербский, болгарский, польский и другие. Но по-прежнему он остаётся убежденным эсперантистом.

Эти удивительные люди служат ярким примером того, как следует преодолевать все жизненные невзгоды.

Ангел Сотиров,

Болгария,

журнал "Эсперанта файреро", № 3, 2010 г.
(в сокращённом переводе с эсперанто А. Масенко)

 

ТИФЛОМИР

«ДОКАЗАНО ВРЕМЕНЕМ!»

Я улыбаюсь... Улыбка вызвана моими воспоминаниями о том далёком мартовском дне 1984 года, когда я впервые столкнулся с системой Брайля. Это произошло на Алтае, в Центре реабилитации слепых, куда я поступил на обучение девятнадцатилетним юношей. На тот момент я только-только начинал жить в новом качестве —  без зрения. В памяти всплыл эпизод, когда на уроке  по изучению Брайля мой седовласый незрячий учитель, руки которого пахли табачным дымом, рассказывал об основах рельефно-точечного шрифта слепых и показывал, как пользоваться письменными принадлежностями. Его объяснения я слушал рассеянно, меня не оставляла одна мысль: «Зачем мне это? У меня за плечами десятилетка, учиться больше не придётся, а почитать художественную литературу можно, пользуясь «говорящими» книгами. Но постепенно эту мысль вытеснила другая: незрячему будет сложно жить, не имея возможности произвести запись и прочитать её. И тогда я со всем возможным прилежанием освоил Брайль.

Волшебное шеститочие понадобилось мне практически сразу после изучения. Когда я закончил освоение курса элементарной реабилитации, директор Центра Михаил Никитович Наумов предложил остаться работать в должности преподавателя по пространственной ориентировке. Но при этом было поставлено обязательное условие: мне придётся поступить в вуз и получить  педагогическое образование. И вот я, единственный на курсе незрячий среди студентов-заочников, сижу на лекции и веду записи, используя брайлевский письменный прибор. Лёгкий шум, возникающий при ведении записи РТШ, поначалу привлекает внимание студентов и преподавателя, но постепенно все привыкают к этим звукам, и неизменный интерес у них вызывает момент, когда я читаю записи пальцами. Благодаря возможности вести записи лекций и читать их я получил высшее образование с достаточно высоким уровнем знаний.

В моей жизни не единожды складывались ситуации, когда владение Брайлем в чём-то меняло её уклад. Так, например, в начале 90-х годов экономическая неразбериха в стране привела к тому, что многим инвалидам пришлось зарабатывать на жизнь. Пенсии были невелики, да и выдавали их с длительными задержками. Вот тогда я и решил подрабатывать в качестве звонаря в Успенском храме города Бийска. Настоятель храма, архимандрит Ермаген, в беседе со мной много говорил об ответственности звонаря как церковнослужителя. Он пообещал взять меня с испытательным сроком, но для начала предложил выучить молитву, обязательную к прочтению перед трезвоном. Я вынул из сумки письменный прибор и приготовился к записи. Настоятель продиктовал первые слова: «Велию божию...» Когда запись молитвы была закончена, настоятель объявил: «Виктор, я беру тебя звонарём без всякого испытательного срока». Я до сих пор уверен, что его решение изменилось при виде того, как я записывал и читал молитву. Видимо, для настоятеля стало ясным, что незрячий справится с работой не хуже зрячего, а может быть, даже в чём-то и лучше. В Успенском храме я подрабатывал в течение пяти лет. Но и по сей день я часто посещаю воскресные литургии.

На этом мои дополнительные заработки благодаря знанию Брайля не закончились. В течение двух лет я давал частные уроки игры на гитаре и баяне. Интересно, когда гениальный француз создавал эту систему, предполагал ли он, что её можно будет использовать при обозначении нот? Мне думается, что, создавая вид письменности, он как музыкант не мог не думать и об этом. Мне нередко приходилось пользоваться брайлевским вариантом нот. За что я бесконечно благодарен ему, не побоюсь этого слова, Великому Людовику Брайлю.

Ещё одна улыбка адресована давнему эпизоду... Я сижу на диване, а моя двухлетняя дочь Юля, смешно и натужно кряхтя, волочит по полу ко мне большую толстую брайлевскую книгу со сказками и просит: «Прочитай сказку про лису и медведя!» Я открываю книгу и начинаю читать. Дочь садится рядом и внимательно следит за тем, как мои пальцы скользят по странице, а потом заливисто смеётся, когда я дочитываю до того места, где лиса обхитрила медведя. Пролетело время... Вот у меня уже трое детей, и при оказании помощи в решении школьных задач каждому из них, меня опять выручает система Брайля.

Многолетний труд в ЦРС был у меня практически ежедневно сопряжён с использованием рельефно-точечного шрифта. Это и ведение методической документации, и составление планов уроков, и запись результатов в карточки успеваемости на учащихся и т.д. В такой рутинной работе теряется значимость шрифта Брайля. Но однажды ценность шеститочия великого француза снова ярко проявилась. Сплетение двух изобретений — РТШ Брайля и эсперанто варшавского врача Людвига Заменгофа, произошедшее когда-то очень давно, для меня, освоившего этот язык, открыло возможность расширения своих познаний о мире через друзей-респондентов, проживающих в самых разных странах нашей планеты.

Недавно взялся перечитывать «Лолиту» В. Набокова и, прочитав строки «... собака прыгала перед Лолитой и передними лапами брала на газоне аккорды», я подумал: «Насколько всё-таки уникальна эта система, созданная гением — музыкантом и тифлопедагогом, которая позволяет незрячим воспринимать каждое слово и каждую букву полюбившегося литературного произведения, что не может не доставлять удовольствия читателю».

Я улыбаюсь... Передо мной на рабочем столе лежит небольшая стопка листов, исписанных рельефно-точечным шрифтом. Это листки с домашними заданиями, которые выполнили мои ученики. Я проверяю их работы и улыбаюсь над их первыми шагами на нелёгком пути освоения письма для незрячих. В настоящее время я преподаю Брайль в том самом Центре реабилитации слепых, где когда-то учился. Мне приходится отвечать на множество разных вопросов, которые задают мои незрячие ученики, в том числе: «А зачем мне это? Разве в жизни мне система Брайля пригодится?»

Я не курю, мои руки не пахнут табачным дымом,  седина уже тронула мои виски. Я знаю точно: система Луи Брайля как вид письма для незрячих на настоящий момент альтернативы не имеет. Это проверено и доказано временем! Разве бы возникло у меня столько самых разных воспоминаний и сложилась бы моя жизнь таким образом, если бы я не владел системой Брайля?!

Виктор Миллер,

Бийск, Алтайский край

 

2010 год — Год учителя

Воспитательница

1 мая 1944 года наш поезд Ташкент-Москва пересёк условную границу между Казахстаном и Российской Федерацией. На первой же после этого остановке отец принёс мне воды с плавающими льдинками: «Пей! Это уже наша, русская вода!» Я, истомлённый вагонной духотой и постоянным дефицитом питья, опорожнил кружку без передышки; и — верьте не верьте — слаще напитка мне отведать не доводилось: так сильно, почти без надежды там, в Узбекистане, тосковал и мечтал я о родной Руси.

Министерство сельского хозяйства СССР направляло отца агрономом на Кубань, а медики дали ему шестимесячную отсрочку для амбулаторного долечивания  ран. Три танка пережил отец. В четвёртом его буквально издырявило. Месяц был без сознания. Выходили. Врачи, конечно, понимали кризисное состояние пациента. Поэтому оформили столь длительный отпуск. (Увы, вскоре судьбоносные раны снова открылись, и отец умер в жутких мучениях в том же году.)

На шестые сутки вагонного дискомфорта мы прибыли в столицу. Она встретила нас холодным упорным ветром. (В Ташкенте на момент нашего отъезда — 27-го апреля — уже продавали спелую черешню.)

5 мая папа мой побеседовал с тогдашним министром просвещения РСФСР Потёмкиным. Из высокого кабинета вышел приободрённый, уверенный: его изувеченному войной сыну учение станет путеводной звездой в лабиринте жизни. Так по путёвке Минпроса оказался я в костромской школе для слепых детей. Против ташкентской — будто с чуждой планеты вернулся на родную землю! Об учащихся и сотрудниках этого интерната мог бы поведать много разного — хорошего и не очень, как, впрочем, и о самом себе. Однако повествование-то моё озаглавлено: «Воспитательница»! Пора выполнять обещанное.

Пока отец вёл переговоры с директором, Леонидом Андреевичем Колгушкиным, я стоял у окна длинного широкого коридора и прислушивался к шевелению справа и приближающимся шагам. Женский голос: «Я уже знаю: ты — Женя Терёшкин. А рядом вот — Петя Лапутин. Познакомьтесь! — Она соединила наши руки. — Вы милые мальчики! Уверена: подружитесь». Шаги удалились. Я спросил Петю, кто это к нам подходил. Оказалось, воспитательница, Виктория Викторовна. Я сразу оценил её ненавязчивую приветливость.

Как-то выпало ей ночное дежурство. Я не спал. Меня по-прежнему тиранила каталепсия — следствие второй контузии: чуть склонится надо мной Морфей — тело пугающе цепенеет. И я внутренне отчаянно напрягаюсь, пытаясь не допустить безвозвратного окаменения. Мозгом всё чувствую и сознаю, но мышцы желанию и воле его не подчиняются! Неистовым усилием вырвусь из кошмарного плена и, засыпая, снова в него погружаюсь… В промежутке мучительных «сеансов» скрипнула дверь. Виктория Викторовна неслышно прошлась между кроватями, наверное, кому-то что-то поправляя. Вблизи моей постели тихо поцеловала спящих первоклашек Басова и Дементьева (их имена забыл), Мишу Жижина и Толю Кобылкина и… шрамистого меня! Думала, сплю.

Я и не подозревал о наличии людей, способных на такую глубокую, не показную, тайную любовь к чужим детям.

Однажды ребята тешились анекдотами о евреях:

«Что надо бедному еврею на завтрак?» — «Да Боже мой, всего-то пара цыплят, булочка с маслом и чашка какао — и я сыт!» В то голодное время это звучало впечатляюще.

«На перроне еврей спрашивает знакомого: «Что ты здесь торчишь без багажа, без чемодана?» — «Поезд подъевреживаю», — последовал ответ. «Ты опять глумишься над моей нацией?» — «Вовсе нет! Это было бы, если бы я сказал — поджидаю».

Через неделю Виктория Викторовна читала нам Шалома Алейхема. Мы с интересом слушали и убеждались: евреи, как и все люди, с просторным диапазоном человеческих качеств.

Как-то в пионерской комнате, меблированной лишь старыми стульями, Виктория Викторовна предложила: «Давайте, ребятки, что-нибудь споём!» Павлик Афанасьев тут же затянул: «Там в саду, при долине». Песню дружно подхватили. Ведь и имевшие родителей в те гибельные годы ощущали себя полусиротами. Запела и Виктория Викторовна. И лишь отстонали заключительные слова, все прямо-таки накинулись на воспитательницу: «Виктория Викторовна, у вас такой чудесный голос! Вы поёте, как настоящая артистка! Почему вы не выступаете в театре и по радио?» — «Ребятки, я и была артисткой, певицей. Знала сцену, и сцена меня знала. Но когда убили (она акцентировала это жуткое слово) моего мужа, сцена для меня зашторилась навсегда…» — «Ваш муж погиб на фронте?» — «К сожалению, нет…»

И это «к сожалению» она будто оторвала от сердца. Встала и быстро вышла. Гораздо позже мне подумалось: а не политический ли подтекст имели те слова – «убили», «зашторилась», «к сожалению»?

Очень любили мы слушать охотничьи рассказы. Раз в перерыве чтения Саня Статягин спросил Викторию Викторовну, бывала ли она в других городах. Ответ нас поразил: она пожила даже в Финляндии! Посыпались вопросы: как она там оказалась? Чем занималась, что видела? Муж Виктории Викторовны был работником советского посольства в Финляндии. Когда ему разрешили взять к себе жену, он за ней приехал. «На вокзале в Хельсинки нас должна была встретить посольская машина, да не встретила, — рассказывала наша наставница, — мы с багажом стоим на привокзальной площади. Ждём. Машины нет. Муж просит, чтобы я осталась при вещах, пока он сходит в посольство. Я, конечно, боюсь: заграница! Чужие люди! Незнакомый язык… Муж-то чуточку к финскому приобщился и «разговорником» умел пользоваться. Пошёл он через площадь к полицейскому. Минутку с ним перемолвился, идёт ко мне: «Пойдём!» Я ему: «А вещи?» Он: «Полисмен сказал: у них ног нет!» Прикатили мы за багажом — он на месте! И знаете, ребятки, что меня ещё там удивило? Аккуратность и чистота всюду, даже в общественных туалетах!» Тут нашу собеседницу  позвали в учительскую, и её финская история на этом для нас оборвалась.

Навсегда запомнился мне канун нового, 1945 года и первый день его. 31 декабря 1944-го мы ставили пьесу «В новогоднюю ночь». На сцене — 5 разлапистых елей, под ними — чучела зверей, на ветвях —  птиц (из зоокабинета, конечно). Здорово потрудились воспитатели над костюмами персонажей: Ивана-царевича, Василисы Премудрой, Иванушки-дурачка, Бабы-яги, Кота в сапогах, Сказки, Снегурочки и других. Виктория Викторовна отлично экипировала карликов-гномов. Зал переполнен учащимися, сотрудниками и приглашёнными. Из песни танцующих Сказки, Снегурочки и снежинок меня воодушевили слова: «Поверьте сказке, поверьте жизни, поверьте в радость, любовь свою!»

1 января 1945 года — концерт. Для него особенно удачный номер подготовила Виктория Викторовна. Рассадила на сцене самых младших, в руках у них кастрюля, сковорода, деревянные ложки, ножовка, бубен с бубенцами, свистульки, трещотки — шумовой оркестр. И так-то ладно, так-то лихо сыграли ребятишки «Во поле берёза стояла», «Лезгинку» и «Барыню»! Зал бушевал в восторге!

Задача воспитателя — посеять в сердце питомца добро. Виктория Викторовна Бородкова выполняла свою миссию охотно и умело! Я поныне вспоминаю её с уважением и благодарностью.

Евгений Терёшкин